ЯЦЕНКО С.А. ДРЕВНИЕ ТЮРКИ: КОСТЮМ НА РАЗНОЦВЕТНЫХ ИЗОБРАЖЕНИЯХ (продолжение)
4 декабря 2007. Разместил: admin
начало
Вероятно, центральным персонажем каждой из этих групп был один из чиновников, сидящих в почти не сохранившемся верхнем ярусе на коврике (сидящие там люди изображались лицом к зрителю, тогда как нижние персонажи на ковриках – спиной). В левой группе этот главный персонаж, видимо, находился за небольшой конструкцией из прутьев (то есть выше и правее персонажа 31). К нему, вероятно, шествует впереди китайских послов сохранившаяся лишь в нижней части пара фигур 33-34. Упомянутую конструкцию из прутьев (служившую как бы «подходом» к одному из главных лиц) окружают сидящие симметрично два мужчины в желтых халатах и с красными платками (фигура 32 и 31б правее нее), также показанные анфас. Видимо, светло-желтый цвет халатов у тюрков с высоким статусом означает, что они расшиты золотой парчой. В летней резиденции западнотюркского кагана 200 аристократов из его свиты, по данным Сюаньцзана, носили такие халаты, а рядовые воины - халаты из полотна (Chavannes, 1903, p. 194). Показательно, что желтый цвет халатов отмечен также у двух фигур в парах стоящих “церемонимейстеров”, которые непосредственно или через переводчика беседуют с группами послов (фигуры 5, 19).
Правая группа сидящих имеет иную композицию, образуя горизонтальную линию. Она ограничена справа особым сооружением из “знамен и барабанов” (аналогии у средневековых кочевников см.: Mode, 1993, S. 28-29, Abb. 8-9). Перед ним сидят на пятках, поджав ноги без ковриков, держа вертикально спину и опустив руки на колени два персонажа (42 и 42а выше его); как и в случае с парой фигур 35 и 36, это отнюдь не свидетельствует об их более низком статусе. Если остальные смотрят друг на друга парами (фигуры 37 и 38) или жестикулируют между собой по трое (фигуры 39, 40 и 41), то эта пара смотрит на остальных. Их также отличают от остальных кольца на мизинцах (вероятно, они носились на обеих руках); то же видим у левого в одной из пар стоящих чиновников-распорядителей – фигуры 18.
Возможно, самое низшее место в должностной иерархии изображенных тюрков занимают три идущих цепочкой вверх (к правой группе сидящих) чиновника 15, 16, 17. Их добавили позже, сократив цепочку из шествующих китайских послов. Прорисовки 1978 г. выявили у них носимые, как у прочих тюрков, мечи (в публикации Л.И. Альбаума они выглядели безоружными). Однако лишь они из всех изображенных, видимо, имеют пояса не с золотыми/позолоченными, а с серебряными (?) бляшками-накладками (фигуры 15 и 17 не окончены и недокрашены, но в отношении фигуры 16 это можно сказать более определенно). Гривны, вероятно, также отсутствуют (И.А. Аржанцева и О.Н. Иневаткина, правда, допускают, что они всегда скрыты воротом). Все трое носят по 4 косы, а не пять или три, как другие. Халаты названных персонажей по декору не отличаются от остальных тюрков, но имеют узкий стоячий ворот.
Рис. 10. Женский костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв.: 1 – Хочо, христианский храм (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – Шорчук, пещера VII (Bussagli, 1979, p. 93); 3 – Безеклык, храм 9 (Bussagli, 1979, p. 107).
Fig. 10. The female costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc.: 1 – Chotcho (Qoo), Christian temple (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – Shorchuq (Soruq), cave VII (Bussagli, 1979, p. 93); 3 – Bдzдklik, temple 9 (Le Coq, 1913, Taf. 30).
Проведенный нами анализ позволяет достаточно определенно выделить в афрасиабских росписях на основании места в композициях, атрибутов и деталей костюма следующие социальные группы тюрков.
Персонаж 36 в голубом халате, размещенный в центре композиции западной стены, развлекаемый музыкантом и т.п., наиболее разумно считать главным представителем кагана Ашина Буженя в Самарканде - тудуном, отвечавшим, кроме прочего, за сбор дани в городе и окрестностях. Ножны меча этого персонажа остались незакрашенными, но я не исключаю, что они были, в отличие от других тюрков в Афрасиабе (и подобно изображенным здесь же ножнам аристократов чаганианцев и согдийцев) позолоченными. Интересно, что у наиболее знатных лиц среди тюрков и согдийцев отсутствует сумочка справа у пояса (упомянутая фигура 36; южная стена, фигуры 1-4).
Группа 1. Персонажи, размещенные в паре стоящих чиновников справа (фигуры 6, 9, 27, говорящие через переводчиков с членами посольств (фигура 27: на одежде написана речь посла Чаганиана). Держат клюшку для придворной игры в конное поло (фигуры 19 и 27). Носят золотую гривну без каплевидной подвески, ременной пояс с рядом крупных круглых блях с ободком и сумочки квадратной формы (фигура 6). Серьги – обычные, с шаровидной подвеской (фигура 6) или же в форме листка (фигура 19). В числе подвесок пояса – крупный прямоугольный удлиненный футляр для писчих принадлежностей (фигура 6). Есть все основания отнести этих лиц к привилегированному слою древнетюркского аристократического сословия «бег». Судя по росписям, на поясе персонажа 6 имелось около 30 золотых накладок. Вспомним, что, например, по эпитафиям ряда бегов из Тувы, на их поясе крепилось до 40-50 золотых накладок (Добжанский, 1990, с. 78).
Рис. 11. Женский костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. по изображениям из Хочо (по Яценко, 2000, табл. 68 и 57/4):
1, 4 – рисунки на ткани; 2-3 – руины К (стенные росписи); 5 – христианский (несторианский) храм у восточных ворот (все – по А. Лекоку).
Fig. 11. The female costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 68 and 57/4).
К аристократам можно без особых сомнений отнести своеобразного персонажа из другого зала III, где живопись плохо сохранилась (Альбаум, 1975, табл. V) (рис. 9). Отметим прежде всего пояс, инкрустированный драгоценными камнями, единственный для тюрков Афрасиаба случай изготовления халатов целиком из шелковой сасанидской полихромной ткани, необычное для Афрасиаба количество кос (не менее 6) и точильный камень в парадном футляре, подвешенный к поясу (сравн. у фигуры 6 в группе 1). Бляшки пояса этого мужчины также не свойственны другим самаркандским тюркам: они ромбовидные. В этом наборе каждая такая накладка окружена с двух сторон двумя парами мелких круглых бляшек (Альбаум, 1975, табл. V) (Рис. 8, 23). Все сказанное об этом персонаже заставляет думать, что он относится не к южной группировке тюркских племен Западного каганата - нушиби (которая в VII в., за исключением 641-642 гг., контролировала Согд и доминировала в Каганате), а к его второй северной группе племен дулу. Действительно, именно на землях дулу в Чимкентской области Казахстана, у села Ванновка найдено каменное изваяние VII-VIII вв., на котором изображены те же ромбовидные бляшки пояса, те же 6 или 7 кос у знатного мужчины и т.д. (Чариков, 1989, рис. 2, 1; 3, 1-2). Сходные ромбовидные бляшки на поясе позже, с IX в. документированы у уйгуров Турфана (Grьnwedel, 1912, рис. 56, 664); см. также аналогию: Аржанцева, 1987, рис. 8 , 13-14.
Группа 2. Персонажи с круглыми сумочками, с 5 косами, с кольцом на одном пальце. Это тюрки из групп сидящих – левой, центральной и правой (фигуры 28-31, 35, 37-40, 42). К ним относятся также “левые/задние” в парах стоящих чиновников (фигуры 5, 18, 26?). Во втором случае эти люди имеют дополнительно золотые гривны (с каплевидной подвеской) и наборные пояса с гораздо большим числом мелких круглых накладок (за счет того, что ближе к концам пояса дополнительно крепились несколько накладок в форме соединенных четырех кружков). Замечу, что все три типа накладок поясных наборов лиц этой группы представлены и в синхронном “эталонном” тюркском могильнике Кудыргэ на Алтае). Мужчина из погребения 11 в Кудыргэ с аналогичным по декору группе 2 поясу предположительно характеризуется как воин, выдвинувшийся благодаря личным заслугам (Добжанский, 1990, с. 74). По-видимому, все персонажи этой группы можно отнести к привилегированной части основного сословия древнетюркского сословия – воинов (эр).
Рис. 12. Костюм уйгуров Синьцзяна IX-XII вв. (по Яценко, 2000, табл. 69):
1 – Турфан (покупка); 2 – Безеклык, храм 6; 3 – Безеклык, пещера 19; 4 – Безеклык, храм 9; 5 – Шорчук, пещера 7; 6 – Муртук (ткань).
(1 – по «Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье», т. 3, М., 1995; 2-4 – по А. Лекоку; 5-6 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 12. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 69).
Группа 3. Персонажи 15-17 с четырьмя косами и, возможно, без гривен. Наборные пояса украшены, видимо, серебряными накладками. В этих людях также трудно увидеть низшую категорию рядовых воинов из-за их присутствия на парадном приеме, украшенных сасанидскими шелками халатов и самого наличия наборных поясов. Дело в том, что из известных не ограбленных раннетюркских “всаднических“ погребений наборные пояса обнаружены лишь в каждом втором (Добжанский, 1990, с. 73).
В заключение обзора костюмного комплекса согдийских тюрков отметим дополнительно несколько его особенностей.
Во-первых, даже знатные тюрки группы племен нушиби в Самарканде одежду, целиком сшитую из полихромных сюжетных шелков, не носили, так как это противоречило их эстетическим нормам (исключение – описанный выше персонаж из другого зала III, относящийся, видимо, к группировке дулу из Семиречья). Подобные ткани использовались лишь для окаймления, а основной фон одежды был одноцветным и ярким (красный, желтый, голубой, белый). Судя по сообщениям Сюаньцзана, это касалось даже западнотюркских каганов (Chavannes, 1903, p. 194). Во-вторых, у одного персонажа правой части западной стены (фигура 19) верхняя одежда - желтый халат - подвернута вниз, вокруг пояса, и под ней мы видим нераспашную рубаху с горизонтальным воротом и высокой манжетой без декора (Рис. 8, 13). Подобное подворачивание одежды в жаркую погоду, видимо, было в рамках приличий, так как этот персонаж носит халат таким способом на официальном приеме (такая манера известна и на китайских изображениях халатов тюркского облика: Northern Qi Tomb, 1990, p. 8, fig. 8); то же можно сказать и о приспускании халата с правого рукава у главного персонажа 36. В-третьих, у двух знатных сидящих персонажей в красных халатах (фигура 39 на западной стене и персонаж в зале III: см.: Альбаум, 1976, табл. V) каждая из кос в нижней части украшена в 3 яруса крупными бусами из обычных для раннесредневековой Средней Азии лазурита (или бирюзы) и горного хрусталя (?) (Рис. 8, 4) (26). Частично просматривается такое украшение и у фигуры 18. Самаркандские тюрки при этом не носят бород и имеют короткие (не «вислые») узкие усы. В-четвертых, обувь у тюрков остроносая, со скроенной отдельно и высоко пришитой подошвой (фигура 42) (Рис. 8, 18). В-пятых, кожаные поясные ленты у тюрков короткие (в отличие, например, от чаганианских послов – фигур 2, 3, 4 – на той же западной стене, чаганианцев же и согдийцев на южной стене – фигур 9, 11 - у которых они дважды охватывают область таза). Упомянутый персонаж из зала III носит пояс с накладными бляшками (они на таблице у Л.И. Альбаума не окрашены, но, надо полагать, они должны быть золотыми/золочеными), которые инкрустированы маленькими круглыми вставками из тех же лазурита и жемчужин (?). Несомненно, что тюрки представлены (как и на панелях более ранних гробниц Северного Китая) в костюме теплого сезона (здесь нет описанных Сюаньцзаном для тюркских чиновников и воинов халатов на меховой подкладке и головных уборов).
Рис. 13. Мужской костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. из Хочо: 1 – христианский храм (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – деталь знамени (Bussagli, 1979, p. 105); 3 – манихейская «икона» на ткани (Le Coq, 1913, Taf. 3b).
Fig. 13. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. from Khotcho/Qoo.
По поводу распределения сюжетов сасанидских шелков у персонажей с росписей Афрасиаба замечу, что у представителя как согдийцев, так и чаганианцев в каждой из сцен (на южной и западной стенах) орнамент основного фона таких тканей никогда не повторяется. В некоторых случаях можно предполагать особое символическое значение полихромных шелковых тканей с тем или иным конкретным сюжетом. Например, нетрудно заметить, что ткани с изображением крылатого коня (27) образуют основной фон одежды лишь у одного лица - предполагаемого царя Самарканда (южная стена, фигура 3), а у главного тюркского персонажа 36 на западной стене (предполагаемого каганского тудуна) лишь они образуют кайму его одноцветного голубого халата. Ткань с этим сюжетом использована для украшения костюма центральной группы стоящих тюркских чиновников (фигуры 5, 6), встречающих основные посольства из Китая и Чаганиана. Именно этот сюжет украшает халат загадочного персонажа – единственного из изображенных в соседнем зале III и единственного из тюрков, одетого целиком в полихромную ткань.
4. Костюм уйгуров Синьцзяна (Восточного Туркестана) последней четверти IX - XI вв. был ранее рассмотрен мною в специальном разделе главы по костюму 4-го тома коллективной монографии «Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье» (Яценко, 2000, с. 367-382; табл. 64-69) (28). Уйгуры (кит. хуэйхэ или хуэйгу) вначале создали свой каганат в Монголии (744-840 гг.), но затем были побеждены бывшими данниками – кыргызами, бежали на нынешний запад Китая (Синьцзян) и с 874 г., разбив тибетцев, создали здесь новое государство. Уйгуры проживают в этом районе и по сей день, образуя одно из крупнейших национальных меньшинств Китая. Еще в Монголии этот тюркский народ принял манихейскую веру (а вскоре в основном перешел до XV века в буддизм) и стал использовать вместо рунического письма алфавит на основе новосогдийского.
Рис. 14. Мужской костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. и раннего тюрка (6) на стенных росписях (по Яценко, 2000, табл. 67 и 63/2):
1 – Безеклык, храм 9; 2 – Безеклык, храм 2; 3 – Муртук; 4 – Шикшин, пещера 11; 5 – Безеклык; 6 – Кызыл, пещера Майи.
(1 – по А. Лекоку; 2 – по А. Габен; 2-3, 5 – по А. Грюнведелю; 4 – по С.Ф. Ольденбургу).
Fig. 14. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 67 and 63/2).
Чем же интересен костюм раннесредневековых уйгуров для современных исследователей? Прежде всего, это обилие детализированных полихромных женских изображений (рис. 10-11; 12, 4-6; 16, 1-9; 17, 1-7) (более ранние цветные образы тюрков представляют практически исключительно «мужской мир»). Обычно девушки-уйгурки, как сообщает «Удай Шицзы», «собирают волосы в пучок размером в 5-6 пунь и покрывают его красной косынкой из плотного шелка, а когда выходят замуж, то прибавляют фетровую шапочку» (Малавкин, 1974, с. 45). Из женских головных уборов особенно интересен «су-му-чже» аристократок, который, по данным «Сунши», использовался уйгурками в и ритуальных представлениях (Там же, с. 89, 168). Это плоская красная лаковая шапочка, соединенная с двумя косичками, повязанными вверху бантом. Волосы при том собирались по бокам в два больших узла, обтянутых черной газовой тканью с вышивкой в виде фениксов/фэнхуан и облаков; сзади иногда свисала до земли красная лента (рис. 10, 3; 11, 3;12, 4; 16, 7-9). У одной из уйгурок-христианок в несторианском храме у восточных ворот Хочо (кон. IX в.) видим интересный убор в виде сложно и оригинально повязанной «чалмы» (рис. 10, 1; 11, 5). Аналогичный убор известен и на тюркском мужском изваянии из Алтан-Сандала в Монголии (Nowgorodowa, 1980, S. 246), и у нас нет оснований связывать его происхождение у тюрков с арабским исламским влиянием (29). Не менее интересен факт сохранения уйгурскими женщинами еще в начале ХХ века двух типов уборов, документируемых в материалах раннесредневековой Уйгурии (Чвырь, 1990, табл. VIII, 2; XII): в форме уплощенного с полюсов шара (тип 6 по Л.А. Чвырь) в росписях Кириша (Le Coq, 1925, Taf. 42, 43) (рис. 17, 2) и полусферических шапочек, скроенных из четырех долек (тип 1 по Л.А. Чвырь, в поздних вариантах затканы золотой парчой) (последняя в виде подлинного артефакта происходит из развалин Хочо, и на ее лобном секторе вышит оберег – сидящее буддийское божество: Le Coq, 1913, Taf. 63) (рис. 17, 5).
Рис. 15. Обувь и пояса уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. (по Яценко, 2000, табл. 66):
1, 4-5, 7-8, 10-14 – стенные росписи; 9, 15 – рисунки на ткани; 2, 3, 6 – обувь из тканей и войлока; 10 – типы бляшек наборных поясов (по росписям).
Известные пункты находок: 1-4, 6 – Хочо; 7 – Шикшин, пещера 11; 8 – Муртук; 9 – храм Яр-Хото; 11, 13 – Безеклык, храм 9; 14 – Хочо, руины К; 15 – Хочо, храм Z.
(1-6, 9-14 – по А. Лекоку; 7 – по С.Ф. Ольденбургу; 8 – по А. Грюнведелю; 15 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 15. Foot gear and belts of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 66).
Во-вторых, это преобладание одноцветных (красных) одежд (они могут иметь желтую или красную кайму, шиться из тканей с цветочным орнаментом, но на красном фоне) (30); в то же время, все представители знати разных рангов в определенных ситуациях бывают одеты в одежду из полихромных тканей (вероятно – обычно из высококачественной местной парчи). Важнейшим рубежом в истории уйгурского костюма стал XII в., когда, судя по китайским источникам (Малявкин, 1974, с. 92) и изобразительным материалам (см., например, изображение уйгурского князя в пещере 409 в Дуньхуане: Dunchuang Institute.., 1983, pl. 109), в нем стал преобладать черный цвет (31).
В-третьих, большое разнообразие причесок и головных уборов уйгуров обоих полов (рис. 16-17) отражает не только социальную иерархию, но и сложный родоплеменной состав турфанской Уйгурии. Наши исследования показали, что наиболее важным визуальным символом принадлежности к той или иной ступени общественной иерархии у мужчин всех шести социальных групп знати был тип головного убора (он часто подвязывался у подбородка красным шнурком) (Яценко, 200, с. 369-372). Для высшей группы (после самого правителя-идикута) – членов каганского клана и других знатнейших родов и, в том числе, министров, был характерен сложнопрофильный высокий островерхий убор красного или желтого цвета (он также мог покрываться пестрой тканью). Их пояс, сплетенный из зеленой тесьмы, украшен редко нашитыми крупными круглыми золотыми бляхами с ободком (к нему подвешивались, среди прочего, с боков две сумочки и два пенала-калямдон для писчих принадлежностей); наплечная одежда – глухо застегнутые халаты до пят из полихромной ткани с красным фоном и рукавами много длиннее руки (за исключением молитв и ритуальных танцев, такие рукава у уйгуров не распускались, а носились, собранные у запястий пуговкой); обувь – высокие черные или белые сапоги; прическа – с 4-6 весьма длинными косами и небольшой бородкой (часто – раздвоенной) (рис. 13, 1; 14, 2; 15, 11; 17, 10).
Рис. 16. Прически и головные уборы уйгуров Синьцзяна IX-XIV вв. (по Яценко, 2000, табл. 64):
1, 3-16, 18-19 – стенные росписи; 2, 15, 19-21 – рисунки на ткани; 17 – манихейская книжная миниатюра.
Известные пункты находок: 1 – Безеклык, пещера 37; 3 – Безеклык, храм 9; 4 – Безеклык, храм Z; 5 – Хочо; 6 – Кумтура, пещера 33; 7 – Хочо, храм 7; 8 – Безеклык, храм 12; 9 – Безеклык, пещера 40; 10-11 – Безеклык, храм 9; 12 – Безеклык, храм 2; 13 – Шишкин; 14 – Муртук, пещера 3; 16 – Хочо, храм Т; 17 – Хочо, руины К; 18 – Хочо, руины 4; 20 – Безеклык; 21 – Хочо.
(2-4, 7, 9-12, 14-15, 18, 20-21 – по А. Лекоку; 1, 6, 17, 19 – по А. Грюнведелю; 5, 8 – по А. Габен; 13 – по С.М. Дудину; 16 – по М. Майар).
Fig. 16. Haircut, coiffure and headdresses of Uygurs from Xinjiang of the 9th-14th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 64).
Менее значимые персонажи обычно изображаются как распорядители на пирах или участники соколиных охот. Их головные уборы (подвязанные под подбородком) имеют вид полушария; прическа – либо с двумя косами, либо без них с ровно подстриженными надо лбом волосами. Халаты также из полихромной ткани. Поясов они носили, видимо, по два: выше, на талии – красный матерчатый китайского типа, повязанный спереди бантом; ниже – кожаный наборной с 4-6 дополнительными подвесными ремнями) (рис. 15, 9, 12; 17, 18). Две группы мужчин еще ниже рангом обслуживают правителя или людей первой из названных групп (выступают как придворные музыканты, держат над ними опахала и зонты и несут их церемониальные жезлы). Их уборы – трезубая корона на высоком цилиндрическом основании и шапочка с линзовидным навершием черного или белого цвета. В первом случае их наборные пояса также имеют 4-6 дополнительных подвесных ремней (бляшки в форме квадратов или ромбов) (рис. 15, 10, 13; 17, 19). Во втором случае их прически – с одной, двумя или четырьмя косами; они носят простые по оформлению халаты длиной от колен до пят; из двух поясов у одного, по китайскому обычаю, длинные расширяющиеся концы свисают до щиколоток; к другому – ременному наборному - подвешены пенал и сумочка (рис. 12, 2; 16, 10).
В-четвертых, подобно германцам Западной и Северной Европы, в раннесредневековой Уйгурии мужские прически из длинных кос (от 2 до 12; при этом их не соединяли между собой, как у более ранних тюрков) стали привилегией знати, а рядовые мужчины стали носить короткую стрижку и без бороды; одежда простолюдинов короче (до колен) и подпоясана простой веревочкой или ремешком.
Рис. 17. Головные уборы уйгуров Синьцзяна IX-XII вв. (по Яценко, 2000, табл. 65):
1-3, 8, 12-16, 18-24 – стенные росписи; 4-7, 9, 11, 17 – рисунки на ткани; 5 – головной убор из раскопок.
Известные пункты находок: 1 – Безеклык, храм 7; 2 – Кириш, «Пещера с несущими венки голубями»; 3-6, 9, 11, 17, 20 – Хочо; 8 – Хочо, руины К; 10, 12 – Безеклык, храм 9; 13 – Муртук, пещера 3; 15 – Безеклык, зал 11; 16 – Карашар, Мингой; 17, 21 – Турфан (покупка); 18, 19 – Идикутшари, дворец кагана; 22-23 – Шорчук, пещера 7.
(1-5, 7-12, 14, 18 – по А. Лекоку; 13, 15, 19, 20 – по А. Грюнведелю; 17, 21 – по С.Ф. Ольденбургу; 6 – по Н.В. Дьяконовой; 16 – по А. Стейну; 22-23 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 17. Headdresses of Uygurs from Xinjiang of the 9th-12th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 65).
В-пятых, в целом уйгурский костюмный комплекс IX-XI вв. подвергся заметной китаизации. Она выражалась в использовании китайских тканей, в запахивании халатов направо, в использовании халатов китайского облика с резко расширяющимися рукавами (рис. 13, 3), в ношении обоими полами китайских тканых поясов со свисающими почти до пят длинными, расширяющимися концами (рис. 12, 1-2, 5) и женских, стягивающих грудь, в использовании мужчинами (в том числе – простолюдинами) характерного убора китайских чиновников «путоу», а женщинами – некоторых типов китайских причесок (рис. 16, 1, 5-6), в бытовании туфель и чулок китайского типа, в достаточно широком использовании китайских орнаментальных мотивов.
К сожалению, образы каждой из рассмотренных мною коллекций полихромных изображений ранних тюрков и сегодня содержат еще немало трудно объяснимых деталей, а предложенные здесь трактовки зачастую имеют неизбежно гипотетический характер. В этом плане исследователям костюма предстоит большая работа.
Литература
Азбелев П.П. Сибирские элементы восточноевропейского геральдического стиля // Петербургский археологический вестник. Вып. 3. СПб., 1993.
Альбаум Л.И. Живопись Афрасиаба. Ташкент, 1975.
Аржанцева И.А. К вопросу о символике поясов в древности // Проблемы истории СССР. Вып. XIII. М., 1983.
Аржанцева И.А. Раннесредневековое вооружение Средней Азии. Дисс…канд. ист. наук (рукопись). М.: МГУ, 1986 (Деп. в ИНИОН РАН, № 19918).
Аржанцева И.А. Пояса на росписях Афрасиаба // История материальной культуры Узбекистана. Вып. 21. Ташкент, 1987.
Аржанцева И.А., Иневаткина О.Н. Еще раз о росписях Афрасиаба: новые открытия, которым четверть века // Центральная Азия: источники, история, культура (Отв. ред. Е.А. Антонова, Т.К. Мкртычев). М., 2005.
Ахунбабаев Х. Дворец ихшидов Согда третьей четверти VII в.н.э. на Афрасиабе // Культура древнего и средневекового Согда. Тезисы докладов советско-французского коллоквиума. Ташкент, 1990.
Ахунбабаев Х.Г. Дворец ихшидов Согда на Афрасиабе. Самарканд, 1999.
Беленицкий А.М. Монументальное искусство Пенджикента. Живопись. Скульптура. М., 1973.
Беленицкий А.М., Маршак Б.И. Вопросы хронологии живописи раннесредневекового Согда // Успехи среднеазиатской археологии. Вып. IV. Л., 1979.
Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М., 1950.
Булатова В.А., Шишкина Г.В. Самарканд – музей под открытым небом. Ташкент, 1986.
Вайнштейн С.И. Мир кочевников Центральной Азии. М., 1991.
Добжанский В.Н. Наборные пояса кочевников Евразии. Новосибирск, 1990.
Елеукенова Г.Ш. Очерк истории средневековой скульптуры Казахстана. Астана, 1999.
Ермоленко Л.Н. Могли ли раскрашиваться древнетюркские изваяния? // Степи Евразии в древности и средневековье. Кн. II (Отв. ред. Ю.Ю. Пиотровский). – СПб., 2003.
Ермоленко Л.Н. Еще раз к вопросу о первоначальном виде каменных кочевнических изваяний // Каменная скульптура и мелкая пластика древних и средневековых народов Евразии (Труды Сибирской ассоциации исследователей первобытного искусства. Вып. 3). Барнаул, 2007.
Евтюхова Л.А. Каменные изваяния южной Сибири и Монголии // Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 24. М., 1952.
Иерусалимская А.А. Кавказ на Шелковом пути. Каталог временной выставки. СПб., 1992.
Карамышева Б.Х. К вопросу о культовом значении конных игр в Средней Азии // Прошлое Средней Азии. Душанбе, 1987.
Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века (VII-XIII вв.). М., 1984.
Лобачёва Н.П. Среднеазиатский костюм раннесредневековой эпохи (по материалам стенных росписей) // Костюм народов Средней Азии. М., 1979.
Майтдинова Г.М. Костюм раннесредневекового Тохаристана (по памятникам искусства и археологии). Дисс… канд. искусствоведения (рукопись). Ташкент: Институт искусствознания, 1991.
Малявкин А.Г. Материалы по истории уйгуров в IX-XII вв. Новосибирск, 1974.
Малявкин А.Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии. Новосибирск, 1989.
Мотов Ю.А. Изображение мистерии праздника Михраган в настенных росписях Афрасиабского дворца // История и археология Семиречья (Отв. ред. А.Н. Марьяшев). Алматы, 1999.
Орфинская О.В. Текстиль VIII-IX вв. из коллекции Карачаево-Черкесского музея: технологические особенности в контексте культуры раннесредневековой Евразии. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 2001.
Плетнева С.А. Половецкие каменные изваяния. М., 1974.
Рассудова Р.Я. Материалы по одежде таджиков верховьев Зеравшана // Сборник Музея антропологии и этнографии. Вып. XXVI. Л., 1970.
Робровский В.И. Труды экспедиции Императорского Русского географического общества по Центральной Азии, совершенной в 1893-1895 гг. Ч. I. Вып. 1. СПб., 1900.
Сиань фасянь де Бэй Чжоу Ань Цзе (Северочжоусская гробница Ань Цзе, раскопанная в Сиани) // Вэньу. 2001. № 1 (на кит. яз.).
Степи Евразии в эпоху средневековья (Отв. ред. С.А. Плетнева). М., 1981.
Тайюань Суйдай Ю Хон му циньли чжианьбао (Краткий отчет о гробнице Ю Хона, династия Суй, раскопанной в г. Тайюань, Шаньси) // Вэньу. 2001. № 1 (на кит. яз.).
Фэн Ханьцзы. Ван цзянь му чуту дадай као (Изучение пояса из погребения Ван Цяня) // Каогу. 1959. № 8.
Чариков А.А. Новые находки средневековых изваяний в Казахстане // Советская археология. 1989. № 3.
Чвырь Л.А. Уйгуры Восточного Туркестана и соседние народы в конце XIX – начале XX в.: Очерки историко-культурных связей. М., 1990.
Шер Я.А. Каменные изваяния Семиречья. М, Л., 1966.
Шеффер Э. Золотые персики Самарканда. Рассказ о чужеземных диковинах в империи Тан. М., 1981.
Шишкин В.А. Афрасиаб – сокровищница древней культуры. Ташкент, 1966.
Эршиу ши (Двадцать пять историй). Т. 3. Шанхай, 1956 (на кит. яз).
Яценко С.А. О точной дате и обстоятельствах прибытия посольств, изображенных на росписях Афрасиаба.// “Узбекистан - вклад в цивилизацию. Бухара и мировая культура”. (Тезисы). Вып. 3, часть 1. Бухара, 1995.
Яценко С.А. Раздел 3 «Костюм» // Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье (Том IV). Архитектура. Искусство. Костюм. (Отв. ред. Б.А. Литвинский). М., 2000.
Яценко С.А. Костюм древней Евразии (ираноязычные народы). М., 2006.
Arzhantseva I., Inevatkina O. Afrasiab Wall-paintings revisited: new discoveries twenty five years old // Royal Nawruz in Samarkand. Acts of the Conference held in Venice on the Pre-Islamic Afrasiab Painting (Ed. by M. Compareti, E. de la Vaissиre). Rome, 2006.
Azapray G. Sogdian Painting. The Pictoral Epic in Oriental Art. Berkeley, Los Angeles, London, 1981.
Beckwith C.I. Aspects of the early history of the Central Asian guard corps in Islam // Archivum Eurasiae Medii Aevi. 1984. Vol. 4.
Chavannes E. Documents sur les Tou-kiue (Turcs) Occidentaux // Сборник трудов Орхонской экспедиции. Вып. VI. СПб., 1903.
Cohen B. The Colors of Clay. Special Techniques in Athenian Vases. Los Angeles, 2006.
Compareti M., Christoforetti S. Una tipica festa cinese tra le pitture del VII secolo d. C. di Afrasyab (Samarcanda)? // www. cinaoggi.it/ storio/ tipico-fosto-cinoso.htm (2004).
Compareti M., Christoforetti S. The Chinese Scene at Afrasiab and the Iranian Calendar. Venice, 2007.
Csallany D. Der awarishe Gьrtel // Acta archeologica. T. XIV. Fasc. 3-4. Budapest, 1962.
Dien A.E. The “sa-pao” Problem Re-examined // Journal of the American Oriental Society. Vol. 82, 1962.
Dunchuang Institute for Cultural Relics. Art Treasures of Dunchuang. Hong Kong, 1983.
Fukai S., Horiuchi K. Taq-i Bustan. Vol. III (Photogrammetric elevations). Tokyo, 1983.
Frye R.N. Sasanian-Central Asian Trade Relations // Bulletin of the Asia Institute (New Series). Vol. 7. Bloomfield Hills, 1993.
Grьnwedel A. Altbuddhistische Kultstдtten in Chinsich Turkestan. Berlin, 1912.
Juliano A.L. Chinese Pictorial Space at the Cultural Crossroads // ran ud Anrn. Studies Presented to Boris Il’i Maraak on the Occasion of His 70th Birthday (Ed. by M. Compareti, P. Raffetta, G. Scarcia). Venice, 2006(a).
Juliano A.L. Converging Traditions in the Imagery of Yu Hong’s Sarcophagus: Possible Buddhist Sources // Journal of Inner Asian Art and Archaeology. Vol. 1. Turnhout, 2006(b).
Juliano, A.L., Lerner J.A. Eleven Panels and Two Gate Towers with Relief Carving from a Funerary Couch // Miho Museum, South Wing. Shigaraki, 1997a.
Juliano A.L., Lerner J.A. Cultural Crossroads: Central Asian and Chinese Entertainers on the Miho Funerary Couch // Orientations, Vol. 28, 1997b.
Juliano A.L., Lerner J.A. Monks and Merchants. Silk Road Treasures from Northern China. Gansu and Ninxia, 4th -7th Century. New York, 2001.
Kageyama E. A Chinese Way of Depicting Foreign Delegates Discerned in the Painting of Afrasiab // Iran: Questions et Connaissances. Actes du IVe congrиs europйen des Йtudes iraniennes (Ed. P. Huyse). Paris, 2002.
Laszlo G. Etudes archeologiques sur l’histoir de la societe Avars. Budapest, 1965.
Le Coq A. von. Chotscho. Berlin, 1913.
Le Coq A. von. Bilderatlas zur Kunst und Kulturgeschichte Mittelasiens. Berlin, 1925.
Lerner J.A. Anjia Tomb of Northern Zhou at Xi’an' // Shaanxi Provincial Institute of Archaeology (in Chinese with an English Abstract). Beijing, 2003 (in Chinese with an English Abstract).
Lerner J.A. Aspects of Assimilation: The Funerary Practices and Furnishings of Central Asians in China (Sino-Platonic Papers, 168). Philadelphia, 2005.
Maillard M. Essai sur la vie matйrielle dans l’oasis de Tourfan pendant le Haut moyen вge. Paris, 1973.
Marhak B.I. La thematique sogdienne dans l’art de la Chine de la seconde moitie du VIe siecle // Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. Compur rendus des sйances de l’annee 2001 janvier-mars. Paris, 2001.
Marhak B.I. The Miho Couch and the Sino-Sogdian Works of Art of the Second Half of the 6th Century // Bulletin of Miho Museum. Vol. 4. Shigaraki, 2004.
Mode M. Sogdien und die Herrscher der Welt. Tьrken, Sasaniden und Chinesen in Historiengemдden des 7 Jahrhunderts n. Chr. Aus Alt-Samarqand. (Europдische Hochschulschriften. Reihe XXVIII. Bd. 162). Frankfurt am Main, 1993.
Northern Qi Tomb with Murals on Southern Outskirts of Taiyuan // Wenwu. 1990. № 12 (in Chinese with an English Abstract).
Osmani tarihleri. C.1. Istanbul, 1949.
Rong Xinjiang. Daily Life in Sogdian Colonies along the Silk Road // Bulletin of Miho Museum. Vol. 4. Shigaraki, 2004.
Shaanxi Provincial Institute of Archaeology. An Jia [Qie] Tomb of Northern Zhou at Xi’an' (in Chinese with an English Abstract). Beijing, 2003.
Silvi Antonini C. The paintings in the palace of Afrasiab (Samarkand) // Revista degli Studi Orientali. 63. Roma, 1989.
Trumpelmann L. Das Sasanidische Felsrelief von Drb (Iranische Felsreliefs. B; Iranische Dankmдler B; Lieferung 6). Berlin, 1975.
Yatsenko S.A. The Costume of Foreign Embassies and Inhabitants of Samarkand on Wall Painting of the 7th c. in the Hall of Ambassadors from Afrasiab as a Historical Source // Transoxiana. Nъmero 8. Roma, 2004. - http: // www.transoxiana.org/8 .
Ссылки
1.Некоторые из авторов – специалистов по «археологическому» текстилю подчас утверждают, что только собственно остатки одежды из тканей или кожи в древних погребальных и мемориальных комплексах дают объективную и максимально полную информацию по истории костюма доиндустриальных обществ. Остальные же категории историко-культурных источников (письменные, изобразительные, остатки обильных нашивных украшений из неорганических материалов) объявляются заведомо недостаточно достоверными, ущербными и любые выводы по ним - малозначимыми. С точки зрения этих исследователей, статья по тематике, подобной предлагаемой сейчас читателю, по большому счету лишена смысла. Мне же такая позиция, напротив, кажется непродуктивной; думаю, текстиль как тип «костюмных» источников ничуть не «объективнее» других. Если отбросить сложные современные историософские построения западноевропейских ученых и говорить кратко, то «объективных» источников историко-культурной информации, увы, не существует: любой из их типов заведомо неполон, может вызвать даже у квалифицированного исследователя неадекватное восприятие и привести к серьезным ошибкам. Это относится и к «археологическому» текстилю (который за редкими исключениями, как известно, происходит из погребальных и мемориальных комплексов). Во-первых, остатки текстиля такого рода обычно фрагментированы, и предметы одежды требуют реконструкции (ее «объективность», естественно, также проблематична). Во-вторых, для погребальных комплексов весьма характерна неполнота комплекта одежд (при этом зачастую не вполне ясно, что именно из «полного списка» отсутствует и почему, была ли эта одежда верхней и т.п.). В-третьих, следует постоянно помнить, что речь идет именно о ритуальных комплексах. В них во многих религиозных и этнических традициях присутствует особая небытовая погребальная одежда, или человека (особенно женщину) хоронили в ритуальной же свадебной, или в ритуально неполной (чтобы покойник не «сбежал» из могилы» и т.п.), в особым образом перелицованной или нестандартно используемой (вроде чалмы мусульманина, после смерти часто превращавшейся в его же саван) или имеющей нестандартный крой (упрощенно имитирующей реально носимые образцы; несшитой; особых капюшонов и погребальной обуви; одеяний, нарочито архаичных по облику). Иногда с одежды сшивали нашивные украшения, заменялся их материал (например, металл на дерево). Безусловно, во многих случаях наличный состав тканей в могилах не отражает и реальное соотношение между различными видами местного и импортного текстиля в том или ином обществе, а также его бытовое использование, и это часто приводит к ошибкам. Иными словами максималистские претензии типа описанных выше, кажутся совершенно необоснованными, они являются своего рода «детской болезнью» роста той или иной отрасли науки. Они могут быть частично «оправданы» лишь искренней увлеченностью специалистов своей узкой научной проблематикой. Не секрет также, что в утверждениях об «исключительной роли» текстиля в изучении древнего костюма часто сквозит недостаточный навык исследователя в работе с другими видами «костюмных» источников, а также известный дефицит уважения к множеству коллег из разных стран, исследующих костюм на изображениях, по неорганическому костюмному декору из могил или письменным источникам, неполное понимание их проблем.
2.Приношу искреннюю благодарность академику Борису Анатольевичу Литвинскому (Москва, Институт востоковедения РАН) за ознакомление с редкими печатными изданиями и консультации по раннесредневековому костюму уйгуров Синьцзяна в 1987 г. и 20 лет спустя - в 2007 г.; Ирине Анатольевне Аржанцевой (Москва, Институт этнологии и культурной антропологии РАН) за предоставление неопубликованных прорисовок росписей «Зала послов» в Самарканде в 1994 г.; доктору Джудит Лернер (Нью-Йорк) за предоставление ею в 2007 г. цветных фото погребальных лож и саркофагов Северного Китая и ценные комментарии; Марине Евгеньевне Килуновской (С.-Петербург, Институт истории материальной культуры РАН) за фотоматериалы 2007 г. по Туве.
3.См. об этой должности: Dien 1962, p. 335-346.
4.В ряде случаев (на двух панелях ложа Ань Цзе, где мы видим совместно сидящих «на равных» знатного тюрка и согдийца Ань Цзе) это также иная манера сидеть (на пятках при касающихся земли коленях).
5.Речь идет о деталях конструкции и отделки парадных юрт, декоре ковров, облике парадной посуды, конструкции вьючного седла для лошадей и др. См. также: Rong Xinjiang, 2004.
6.Вначале в публикациях использовалась менее корректная латинская транскрипция - An Jia, на что вскоре обратил внимание известный американский синолог Victor Mair.
7.Город Чанъань («Вечное Спокойствие») – в скором будущем - столица империи при династии Тан и крупнейший город тогдашнего мира площадью около 80 кв. км (ныне – Сиань в пров. Шэньси).
8.Ср. более «смягченную» оценку официальных китайских историографов, например: Бичурин, I, 1950, с. 229.
9.Во-первых, его костюм на всех четырех панелях никак не соответствует детальному описанию облика кагана, данному вскоре таким обстоятельным и точным в наблюдениях человеком, каким был великий китайский путешественник-паломник Сюаньцзан (см., например: Chavannes, 1903, p. 194). Во вторых, на одной из панелей чиновник Ань Цзе, как будто, официально принимает этого тюрка у себя дома, что для тюркского повелителя высокого ранга (даже для владетеля одного из улусов – «локального» кагана) было бы совершенно невозможно (не забудем также, что китайские миссии возглавляли в это время обычно чиновники относительно невысоких званий).
10.В синхронном Великому каганату тексте «Чжоушу» подчеркивается, что у тюрков (туцзюэ) одежда запахивалась налево (иначе – правая пола была при запбхе сверху) (Эршиу ши, 1956, с. 2340). Однако, в связи с неверным переводом этого фрагмента на русский язык, у тюркологов возникла изрядная путаница (см. подробнее: Вайнштейн, 1991, с. 189).
11.«Таншу», говоря о событиях предшествовавшей династии Суй, сообщает, что в оазисе Турфан, включенном в Каганат, верховный каган тюрков в 590 г. самым жестким образом потребовал от мужчин (даже от местных китайцев) запахивания халата по-тюркски (налево) и ношения длинных кос тюркского типа в ответ на распространение там китайских обычаев (Chavannes, 1903, p. 103; см. также: Яценко, 2000, с. 361, 363). У тесно контактировавших с китайцами уйгуров еще перед переселением из Монголии в Турфан во 2-й пол. IX в. вся знать (в отличие от части простолюдинов) уже запахивала халаты на «престижный» китайский манер (см.: Яценко, 2000, с. 367).
12.На двух противоположных боковых стенах (северной и южной) изображено, вероятно, прибытие иноземных невест в окружении пышной свиты (невест сопровождают самые многочисленные из посольств, впереди которых - группы женщин) (Шишкин, 1966, с. 18; Альбаум, 1975, с. 56). Наконец, на восточной стене (которую входящий в зал видел в последнюю очередь) представлены детали различных мифологических, фольклорных сцен, темы которых связаны с Индией. Размещение тех или иных композиций на стенах зала строго иерархично и, скорее всего, подчинено определенным политическим целям.
13.Текст моей статьи был подготовлен осенью 1994 г. для коллективной монографии по росписям Афрасиаба, которая готовилась И.А. Аржанцевой, О.Н. Иневаткиной и рядом других исследователей. К сожалению, подготовка этой книги не была завершена, и она не была издана. Десять лет спустя я издал этот текст на английском в международном Интернет-журнале “Transoxiana” (Yatsenko, 2004). Сегодня, спустя 13 лет, этот текст нуждается в небольшой корректировке.
14.Образ богини Наны, как сегодня принято думать, восходит к главной шумерской богине Инанне, впервые упоминаемой в период III династии Ура.
15.Уверенно отвергает трактовку их костюма как китайского, в частности, такой признанный специалист, как профессор Хуан Чжэньцзянь / Huang Zhengjian (Институт истории, Академия наук КНР, Пекин), любезная консультация автору в декабре 2005 г. Исключением мы оба считаем лишь относительную близость к китайским образцам облика нижних юбок (распространенных, впрочем, в разных вариантах во многих соседних странах от Кореи до разных оазисов Синьцзяна и имевших не вполне ясное происхождение: Яценко, 2006, с. 269, прим. 30).
16.У западной стены зала имелся выступ для кресла, на котором, видимо, во время торжественных приемов восседал хозяин дома на фоне сцен приема иноземных послов (см.: Альбаум, 1975, с. 12, 20).
17.Именно тогда в Среднюю Азию прибыло единственное в VII в. после установления династии Тан (с 618 г.) известное по документам посольство из Китая на Запад во главе с бывшим уездным начальником Ван Минъюанем, посланное императором Гаоцзуном (650-683) и посетившее многие страны. Именно в этом году император Гаоцзун смог единственный раз в китайской истории на короткий срок символически навязать западным тюркам, подчиненным им согдийцам и тохаристанцам новое административное деление, в котором Самарканд играл одну из ключевых ролей. И именно в 662 г. у корейцев царства Когуре, боровшегося с Китаем и поддерживавших до того тесные дипломатические контакты с восточными тюрками, могли появиться серьезные основания и возможность обратиться именно к ихшиду Согда или его сюзерену (зависимому от Империи кагану западных тюрков Ашина Буженю) за помощью в посреднической миссии с Китаем или за согдийскими кредитами. Китайское посольство, вероятно, прибыло в Самарканд к весне-лету 662 г. (на всех изображениях мы видим одежду теплого сезона). Как раз около 662 г. Согд ненадолго смог приобрести относительную самостоятельность от сильных соседей: он оказался на периферии интересов Китая, и занятому другими проблемами Гаоцзуну было трудно его контролировать, а власть китайской марионетки - тюркского кагана Буженя над этой страной вряд ли была жестокой. Иными словами, моя версия уточняет датировку рисунков, предложенную А.М. Беленицким и Б.И. Маршаком: между 650 и 675 годами (Беленицкий, Маршак, 1979, с. 35); она подробно изложена в статье: Yatsenko, 2004. Мне кажется, что сцены «Зала послов» отражают, прежде всего, не великие международные события (как думают авторы целого ряда версий), а провинциальные амбиции правителя города Самарканда (династийный брак с царской семьей соседней маленькой тохаристанской области Чаганиан; прием единственного за столетие скромного посольства Китая с незначительным чиновником во главе; удивительный для жителей Самарканда визит двух представителей северокорейского Когуре и т.п.). Основное внимание при этом уделено прибытию двух невест из соседних стран.
18.Г.М. Майтдинова полагает, что изготовление некоторых одежд представителей среднеазиатской элиты целиком из тканей с сасанидской орнаментикой в VII в. всегда является аргументом в пользу их местного происхождения (Майтдинова, 1991, с. 27); однако, подобный довод не кажется убедительным.
19.См. подборку сведений о тюркских chakar: Beckwith, 1984, p. 29-43. Особенно интересны сведения Сюаньцзана (нач. VII в.) о чакарах в Согде: «У них очень много чакаров. Что касается чакаров, то они отважны и свирепы по натуре. Они считают смерть спасением. В сражении нет противника, который может им противостоять». Согласно Табари (II, 1542), один из последних согдийских царей Самарканда Гурак почтительно (но лишь из соображений этикета) именует себя по отношению к сюзерену (кагану тюргешей) так: «Я - раб кагана, один из его чакаров».
20.Сюаньцзан описывает, кроме прочего, для воинов свиты у западных тюрков совершенно иное вооружение – луки и боевые топоры, а не мечи и кинжалы. Кстати, прорисовки 1978 г. выявили, что тюрки в Афрасиабе носили именно прямые мечи, а не слабо изогнутые сабли.
21.На монетах (видимо – более ранних) Вахуман, в отличие от надписи в «Зале послов», еще называет себя иранским термином “mlk” (так было принято именовать в Сасанидском Иране могущественных наместников центральной власти в крупных областях). «Вассалитет» же Вархумана (кит. Фухумань) по отношению к далекому Китаю в 662 г. вряд ли был сколько-нибудь реальным, да и документирован он лишь для начала его правления. Действительно, в эру правления Юнхуэй императора Гаоцзуна (то есть между 650 и 656 гг.) Вархкман прислал к нему посольство (см.: Малявкин, 1989, с. 77). Несомненно, это могло произойти лишь в 656 г., когда власть над Согдом и Тохаристаном активно боровшегося с Китаем и пытавшегося реально возродить Западный каганат Нивар Ыштыбара-ябгу (кит. - Ашина Хэлу) (650-658 гг.) заметно пошатнулась. Согласно китайской политической традиции, любая иноземная миссия автоматически всегда означала желание очередного «варварского» князька присоединиться к Поднебесной империи, и обычно это приводило к вручению ему некоего китайского чиновничьего звания (даже если посольство преследовало совершенно иные – например, торговые – цели). Это не учитывается рядом западных исследователей, буквально понимающих все документы китайской официальной пропаганды. Действительно, Вархуману было тут же символически пожалована почетная должность «тутук» в заранее создаваемом «Управлении дуду Кангюй». На практике же успех посольства означал тогда международное признание нового статуса Согда, впервые объединенного после долгого тюркского правления человеком с иранским (согдийским) именем. Однако как раз в 662 г. один из двух марионеточных западных каганов, воспитанных в Китае – Ашина Мише (руководившей северной группой племен дулу), был убит китайцами за измену, а погубивший его интригами Ашина Бужень уже плохо контролировал ситуацию в Средней Азии (от него стали разбегаться даже тюркские подданные, их владения стали дробиться и т.п.).
22.Сохранность большинства изображений поясов в «Зале послов», к сожалению, плохая. Семантика раннетюркских наборных поясных бляшек и наконечников тюркского типа до сих пор разработана крайне слабо (Добжанский, 1990, с. 9). Очень часто в отечественной литературе она опирается на предположения, сделанные при анализе пояса жужаней / аваров (см.: Laszlo, 1955, p. 16, 55-56; Csallany, 1962, s. 454-460). Между тем, к подобным параллелям нельзя не отнестись настороженно, так как жужани были злейшими врагами и повелителями тюрков, принадлежали к иному культурному кругу и, видимо, к особой, ныне вымершей языковой группе. Важно, что в древнетюркской эпиграфике у аристократов с большими личными заслугами перед каганом либо подчеркивается материал накладок пояса (золото), либо называется их количество (Добжанский, 1990, с. 78). Парадный пояс, подаренный китайскому императору в 627 г. западнотюрским каганом Тон-ябгу (Тун Шеху), был обычным для тюрков кожаным (не отмечается его изготовление из золота, что было естественным в таких случаях в китайских хрониках); зато он украшен вставками драгоценных камней и “бесчисленным количеством накладок” (Цзюнтаншу, гл. 194 б, 3599 в).
23.Подобный состав аксессуаров типичного раннетюркского пояса упомянут позже в китайском словаре “Чженцзытун” ученым XI в. Шэнь Ко (Фэн Ханьцзы, 1959, с. 436). Последний предмет Л.И. Альбаум, видимо, считал небольшим ножом (Альбаум, 1975, с. 33). Однако китайские хроники также прямо называют вместо него небольшой точильный камень среди основных подвесок пояса раннетюркских этносов (см., например: Таншу, гл. 217 б о киргызах).
24.Так, в сцене пира в помещении XVI/10 в Пенджикенте у четырех участников-мужчин представлены подобные мешочки трех (!) разных форм (Беленицкий, 1973, с. 29; табл. 19-21).
25.Крупные бляшки этой простой формы образовывали, например, декор наборного пояса, например, в Иране уже при первых сасанидских шаханшахах (то еще задолго до выхода тюркоязычных народов на историческую сцену); см. у Шапура I, 241-272 гг. на триумфальном рельефе в Дарабе: Trumpelmann, 1975, Taf. 6, I; у Шапура II, 309-379 гг., в Малом гроте и у Арташира II, 379-383 гг. на «открытом» рельефе в Так-и Бустане: Fukai, Horiuchi, 1983, pl. XXVI, LXIX). Однако эти пояса имеют оригинальный местный, персидский облик. Для более же поздних поясов с дополнительными свисающими ремнями рубежа VI-VII вв. бляшки такого типа, во-первых, нетипичны, а, во-вторых, даже когда они использовались (царь стоящий в лодке с луком в руках, в Большом гроте Так-и Бустана) центральный круг сопровождается орнаментом в виде четырехлепестковой розетки (см. наиболее точное воспроизведение: Fukai, Horiuchi, 1983, pl. XVI).
26.На золотых изделиях представителей разных народов в «Зале послов» (колье, пояса, браслеты, серьги) изображены всегда вставки минералов синего цвета или белого (прозрачные?). Однако очень крупные размеры некоторых камней не позволяют видеть в них самые ценные породы (сапфир и жемчуг). В таких случаях речь, видимо, идет о более дешевых (находимых у границ Согда) лазурите и горном хрустале. (именно их, судя по китайским источникам, вывозили из Согда и Чача: Шеффер, 1981, с. 300, 305), а также о бирюзе.
27.На согдийских тканях VII-IX вв. крылатые кони - один из немногих сюжетов, вполне сознательно заимствованных из сасанидского репертуара (ср.: Иерусалимская, 1992, с. 14).
28.Глава «Костюм» была написана мною в 1987 г., но четвертый том монографии, куда она включена, был издан лишь 13 лет спустя, в 2000 г.
29.В литературе часто встречаются неаргументированные утверждения, что все «чаломообразные» уборы Старого Света, якобы, не возникли в разных районах и разное время самостоятельно, а происходят, в конечном счете, только или от каких-то уборов персов времен Ахеменидов, или из Северо-Западной Индии (Гандхара и соседние территории), или от ранних арабов. Тюркские «чалмы» повязаны при этом, разумеется, не так, как на Ближнем Востоке во времена расцвета Арабского Халифата.
30.Исключение составляли, разумеется, верующие манихеи, у которых «избранные» носили почти всю одежду белого цвета (см., например, рис. 13, 3).
31.Одежда темных цветов (черный, серый, коричневый, темно-синий). сохранялась у уйгуров до начала ХХ в (см.: Робровский, 1900, с. 542).
Вероятно, центральным персонажем каждой из этих групп был один из чиновников, сидящих в почти не сохранившемся верхнем ярусе на коврике (сидящие там люди изображались лицом к зрителю, тогда как нижние персонажи на ковриках – спиной). В левой группе этот главный персонаж, видимо, находился за небольшой конструкцией из прутьев (то есть выше и правее персонажа 31). К нему, вероятно, шествует впереди китайских послов сохранившаяся лишь в нижней части пара фигур 33-34. Упомянутую конструкцию из прутьев (служившую как бы «подходом» к одному из главных лиц) окружают сидящие симметрично два мужчины в желтых халатах и с красными платками (фигура 32 и 31б правее нее), также показанные анфас. Видимо, светло-желтый цвет халатов у тюрков с высоким статусом означает, что они расшиты золотой парчой. В летней резиденции западнотюркского кагана 200 аристократов из его свиты, по данным Сюаньцзана, носили такие халаты, а рядовые воины - халаты из полотна (Chavannes, 1903, p. 194). Показательно, что желтый цвет халатов отмечен также у двух фигур в парах стоящих “церемонимейстеров”, которые непосредственно или через переводчика беседуют с группами послов (фигуры 5, 19).
Правая группа сидящих имеет иную композицию, образуя горизонтальную линию. Она ограничена справа особым сооружением из “знамен и барабанов” (аналогии у средневековых кочевников см.: Mode, 1993, S. 28-29, Abb. 8-9). Перед ним сидят на пятках, поджав ноги без ковриков, держа вертикально спину и опустив руки на колени два персонажа (42 и 42а выше его); как и в случае с парой фигур 35 и 36, это отнюдь не свидетельствует об их более низком статусе. Если остальные смотрят друг на друга парами (фигуры 37 и 38) или жестикулируют между собой по трое (фигуры 39, 40 и 41), то эта пара смотрит на остальных. Их также отличают от остальных кольца на мизинцах (вероятно, они носились на обеих руках); то же видим у левого в одной из пар стоящих чиновников-распорядителей – фигуры 18.
Возможно, самое низшее место в должностной иерархии изображенных тюрков занимают три идущих цепочкой вверх (к правой группе сидящих) чиновника 15, 16, 17. Их добавили позже, сократив цепочку из шествующих китайских послов. Прорисовки 1978 г. выявили у них носимые, как у прочих тюрков, мечи (в публикации Л.И. Альбаума они выглядели безоружными). Однако лишь они из всех изображенных, видимо, имеют пояса не с золотыми/позолоченными, а с серебряными (?) бляшками-накладками (фигуры 15 и 17 не окончены и недокрашены, но в отношении фигуры 16 это можно сказать более определенно). Гривны, вероятно, также отсутствуют (И.А. Аржанцева и О.Н. Иневаткина, правда, допускают, что они всегда скрыты воротом). Все трое носят по 4 косы, а не пять или три, как другие. Халаты названных персонажей по декору не отличаются от остальных тюрков, но имеют узкий стоячий ворот.
Рис. 10. Женский костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв.: 1 – Хочо, христианский храм (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – Шорчук, пещера VII (Bussagli, 1979, p. 93); 3 – Безеклык, храм 9 (Bussagli, 1979, p. 107).
Fig. 10. The female costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc.: 1 – Chotcho (Qoo), Christian temple (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – Shorchuq (Soruq), cave VII (Bussagli, 1979, p. 93); 3 – Bдzдklik, temple 9 (Le Coq, 1913, Taf. 30).
Проведенный нами анализ позволяет достаточно определенно выделить в афрасиабских росписях на основании места в композициях, атрибутов и деталей костюма следующие социальные группы тюрков.
Персонаж 36 в голубом халате, размещенный в центре композиции западной стены, развлекаемый музыкантом и т.п., наиболее разумно считать главным представителем кагана Ашина Буженя в Самарканде - тудуном, отвечавшим, кроме прочего, за сбор дани в городе и окрестностях. Ножны меча этого персонажа остались незакрашенными, но я не исключаю, что они были, в отличие от других тюрков в Афрасиабе (и подобно изображенным здесь же ножнам аристократов чаганианцев и согдийцев) позолоченными. Интересно, что у наиболее знатных лиц среди тюрков и согдийцев отсутствует сумочка справа у пояса (упомянутая фигура 36; южная стена, фигуры 1-4).
Группа 1. Персонажи, размещенные в паре стоящих чиновников справа (фигуры 6, 9, 27, говорящие через переводчиков с членами посольств (фигура 27: на одежде написана речь посла Чаганиана). Держат клюшку для придворной игры в конное поло (фигуры 19 и 27). Носят золотую гривну без каплевидной подвески, ременной пояс с рядом крупных круглых блях с ободком и сумочки квадратной формы (фигура 6). Серьги – обычные, с шаровидной подвеской (фигура 6) или же в форме листка (фигура 19). В числе подвесок пояса – крупный прямоугольный удлиненный футляр для писчих принадлежностей (фигура 6). Есть все основания отнести этих лиц к привилегированному слою древнетюркского аристократического сословия «бег». Судя по росписям, на поясе персонажа 6 имелось около 30 золотых накладок. Вспомним, что, например, по эпитафиям ряда бегов из Тувы, на их поясе крепилось до 40-50 золотых накладок (Добжанский, 1990, с. 78).
Рис. 11. Женский костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. по изображениям из Хочо (по Яценко, 2000, табл. 68 и 57/4):
1, 4 – рисунки на ткани; 2-3 – руины К (стенные росписи); 5 – христианский (несторианский) храм у восточных ворот (все – по А. Лекоку).
Fig. 11. The female costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 68 and 57/4).
К аристократам можно без особых сомнений отнести своеобразного персонажа из другого зала III, где живопись плохо сохранилась (Альбаум, 1975, табл. V) (рис. 9). Отметим прежде всего пояс, инкрустированный драгоценными камнями, единственный для тюрков Афрасиаба случай изготовления халатов целиком из шелковой сасанидской полихромной ткани, необычное для Афрасиаба количество кос (не менее 6) и точильный камень в парадном футляре, подвешенный к поясу (сравн. у фигуры 6 в группе 1). Бляшки пояса этого мужчины также не свойственны другим самаркандским тюркам: они ромбовидные. В этом наборе каждая такая накладка окружена с двух сторон двумя парами мелких круглых бляшек (Альбаум, 1975, табл. V) (Рис. 8, 23). Все сказанное об этом персонаже заставляет думать, что он относится не к южной группировке тюркских племен Западного каганата - нушиби (которая в VII в., за исключением 641-642 гг., контролировала Согд и доминировала в Каганате), а к его второй северной группе племен дулу. Действительно, именно на землях дулу в Чимкентской области Казахстана, у села Ванновка найдено каменное изваяние VII-VIII вв., на котором изображены те же ромбовидные бляшки пояса, те же 6 или 7 кос у знатного мужчины и т.д. (Чариков, 1989, рис. 2, 1; 3, 1-2). Сходные ромбовидные бляшки на поясе позже, с IX в. документированы у уйгуров Турфана (Grьnwedel, 1912, рис. 56, 664); см. также аналогию: Аржанцева, 1987, рис. 8 , 13-14.
Группа 2. Персонажи с круглыми сумочками, с 5 косами, с кольцом на одном пальце. Это тюрки из групп сидящих – левой, центральной и правой (фигуры 28-31, 35, 37-40, 42). К ним относятся также “левые/задние” в парах стоящих чиновников (фигуры 5, 18, 26?). Во втором случае эти люди имеют дополнительно золотые гривны (с каплевидной подвеской) и наборные пояса с гораздо большим числом мелких круглых накладок (за счет того, что ближе к концам пояса дополнительно крепились несколько накладок в форме соединенных четырех кружков). Замечу, что все три типа накладок поясных наборов лиц этой группы представлены и в синхронном “эталонном” тюркском могильнике Кудыргэ на Алтае). Мужчина из погребения 11 в Кудыргэ с аналогичным по декору группе 2 поясу предположительно характеризуется как воин, выдвинувшийся благодаря личным заслугам (Добжанский, 1990, с. 74). По-видимому, все персонажи этой группы можно отнести к привилегированной части основного сословия древнетюркского сословия – воинов (эр).
Рис. 12. Костюм уйгуров Синьцзяна IX-XII вв. (по Яценко, 2000, табл. 69):
1 – Турфан (покупка); 2 – Безеклык, храм 6; 3 – Безеклык, пещера 19; 4 – Безеклык, храм 9; 5 – Шорчук, пещера 7; 6 – Муртук (ткань).
(1 – по «Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье», т. 3, М., 1995; 2-4 – по А. Лекоку; 5-6 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 12. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 69).
Группа 3. Персонажи 15-17 с четырьмя косами и, возможно, без гривен. Наборные пояса украшены, видимо, серебряными накладками. В этих людях также трудно увидеть низшую категорию рядовых воинов из-за их присутствия на парадном приеме, украшенных сасанидскими шелками халатов и самого наличия наборных поясов. Дело в том, что из известных не ограбленных раннетюркских “всаднических“ погребений наборные пояса обнаружены лишь в каждом втором (Добжанский, 1990, с. 73).
В заключение обзора костюмного комплекса согдийских тюрков отметим дополнительно несколько его особенностей.
Во-первых, даже знатные тюрки группы племен нушиби в Самарканде одежду, целиком сшитую из полихромных сюжетных шелков, не носили, так как это противоречило их эстетическим нормам (исключение – описанный выше персонаж из другого зала III, относящийся, видимо, к группировке дулу из Семиречья). Подобные ткани использовались лишь для окаймления, а основной фон одежды был одноцветным и ярким (красный, желтый, голубой, белый). Судя по сообщениям Сюаньцзана, это касалось даже западнотюркских каганов (Chavannes, 1903, p. 194). Во-вторых, у одного персонажа правой части западной стены (фигура 19) верхняя одежда - желтый халат - подвернута вниз, вокруг пояса, и под ней мы видим нераспашную рубаху с горизонтальным воротом и высокой манжетой без декора (Рис. 8, 13). Подобное подворачивание одежды в жаркую погоду, видимо, было в рамках приличий, так как этот персонаж носит халат таким способом на официальном приеме (такая манера известна и на китайских изображениях халатов тюркского облика: Northern Qi Tomb, 1990, p. 8, fig. 8); то же можно сказать и о приспускании халата с правого рукава у главного персонажа 36. В-третьих, у двух знатных сидящих персонажей в красных халатах (фигура 39 на западной стене и персонаж в зале III: см.: Альбаум, 1976, табл. V) каждая из кос в нижней части украшена в 3 яруса крупными бусами из обычных для раннесредневековой Средней Азии лазурита (или бирюзы) и горного хрусталя (?) (Рис. 8, 4) (26). Частично просматривается такое украшение и у фигуры 18. Самаркандские тюрки при этом не носят бород и имеют короткие (не «вислые») узкие усы. В-четвертых, обувь у тюрков остроносая, со скроенной отдельно и высоко пришитой подошвой (фигура 42) (Рис. 8, 18). В-пятых, кожаные поясные ленты у тюрков короткие (в отличие, например, от чаганианских послов – фигур 2, 3, 4 – на той же западной стене, чаганианцев же и согдийцев на южной стене – фигур 9, 11 - у которых они дважды охватывают область таза). Упомянутый персонаж из зала III носит пояс с накладными бляшками (они на таблице у Л.И. Альбаума не окрашены, но, надо полагать, они должны быть золотыми/золочеными), которые инкрустированы маленькими круглыми вставками из тех же лазурита и жемчужин (?). Несомненно, что тюрки представлены (как и на панелях более ранних гробниц Северного Китая) в костюме теплого сезона (здесь нет описанных Сюаньцзаном для тюркских чиновников и воинов халатов на меховой подкладке и головных уборов).
Рис. 13. Мужской костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. из Хочо: 1 – христианский храм (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – деталь знамени (Bussagli, 1979, p. 105); 3 – манихейская «икона» на ткани (Le Coq, 1913, Taf. 3b).
Fig. 13. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. from Khotcho/Qoo.
По поводу распределения сюжетов сасанидских шелков у персонажей с росписей Афрасиаба замечу, что у представителя как согдийцев, так и чаганианцев в каждой из сцен (на южной и западной стенах) орнамент основного фона таких тканей никогда не повторяется. В некоторых случаях можно предполагать особое символическое значение полихромных шелковых тканей с тем или иным конкретным сюжетом. Например, нетрудно заметить, что ткани с изображением крылатого коня (27) образуют основной фон одежды лишь у одного лица - предполагаемого царя Самарканда (южная стена, фигура 3), а у главного тюркского персонажа 36 на западной стене (предполагаемого каганского тудуна) лишь они образуют кайму его одноцветного голубого халата. Ткань с этим сюжетом использована для украшения костюма центральной группы стоящих тюркских чиновников (фигуры 5, 6), встречающих основные посольства из Китая и Чаганиана. Именно этот сюжет украшает халат загадочного персонажа – единственного из изображенных в соседнем зале III и единственного из тюрков, одетого целиком в полихромную ткань.
4. Костюм уйгуров Синьцзяна (Восточного Туркестана) последней четверти IX - XI вв. был ранее рассмотрен мною в специальном разделе главы по костюму 4-го тома коллективной монографии «Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье» (Яценко, 2000, с. 367-382; табл. 64-69) (28). Уйгуры (кит. хуэйхэ или хуэйгу) вначале создали свой каганат в Монголии (744-840 гг.), но затем были побеждены бывшими данниками – кыргызами, бежали на нынешний запад Китая (Синьцзян) и с 874 г., разбив тибетцев, создали здесь новое государство. Уйгуры проживают в этом районе и по сей день, образуя одно из крупнейших национальных меньшинств Китая. Еще в Монголии этот тюркский народ принял манихейскую веру (а вскоре в основном перешел до XV века в буддизм) и стал использовать вместо рунического письма алфавит на основе новосогдийского.
Рис. 14. Мужской костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. и раннего тюрка (6) на стенных росписях (по Яценко, 2000, табл. 67 и 63/2):
1 – Безеклык, храм 9; 2 – Безеклык, храм 2; 3 – Муртук; 4 – Шикшин, пещера 11; 5 – Безеклык; 6 – Кызыл, пещера Майи.
(1 – по А. Лекоку; 2 – по А. Габен; 2-3, 5 – по А. Грюнведелю; 4 – по С.Ф. Ольденбургу).
Fig. 14. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 67 and 63/2).
Чем же интересен костюм раннесредневековых уйгуров для современных исследователей? Прежде всего, это обилие детализированных полихромных женских изображений (рис. 10-11; 12, 4-6; 16, 1-9; 17, 1-7) (более ранние цветные образы тюрков представляют практически исключительно «мужской мир»). Обычно девушки-уйгурки, как сообщает «Удай Шицзы», «собирают волосы в пучок размером в 5-6 пунь и покрывают его красной косынкой из плотного шелка, а когда выходят замуж, то прибавляют фетровую шапочку» (Малавкин, 1974, с. 45). Из женских головных уборов особенно интересен «су-му-чже» аристократок, который, по данным «Сунши», использовался уйгурками в и ритуальных представлениях (Там же, с. 89, 168). Это плоская красная лаковая шапочка, соединенная с двумя косичками, повязанными вверху бантом. Волосы при том собирались по бокам в два больших узла, обтянутых черной газовой тканью с вышивкой в виде фениксов/фэнхуан и облаков; сзади иногда свисала до земли красная лента (рис. 10, 3; 11, 3;12, 4; 16, 7-9). У одной из уйгурок-христианок в несторианском храме у восточных ворот Хочо (кон. IX в.) видим интересный убор в виде сложно и оригинально повязанной «чалмы» (рис. 10, 1; 11, 5). Аналогичный убор известен и на тюркском мужском изваянии из Алтан-Сандала в Монголии (Nowgorodowa, 1980, S. 246), и у нас нет оснований связывать его происхождение у тюрков с арабским исламским влиянием (29). Не менее интересен факт сохранения уйгурскими женщинами еще в начале ХХ века двух типов уборов, документируемых в материалах раннесредневековой Уйгурии (Чвырь, 1990, табл. VIII, 2; XII): в форме уплощенного с полюсов шара (тип 6 по Л.А. Чвырь) в росписях Кириша (Le Coq, 1925, Taf. 42, 43) (рис. 17, 2) и полусферических шапочек, скроенных из четырех долек (тип 1 по Л.А. Чвырь, в поздних вариантах затканы золотой парчой) (последняя в виде подлинного артефакта происходит из развалин Хочо, и на ее лобном секторе вышит оберег – сидящее буддийское божество: Le Coq, 1913, Taf. 63) (рис. 17, 5).
Рис. 15. Обувь и пояса уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. (по Яценко, 2000, табл. 66):
1, 4-5, 7-8, 10-14 – стенные росписи; 9, 15 – рисунки на ткани; 2, 3, 6 – обувь из тканей и войлока; 10 – типы бляшек наборных поясов (по росписям).
Известные пункты находок: 1-4, 6 – Хочо; 7 – Шикшин, пещера 11; 8 – Муртук; 9 – храм Яр-Хото; 11, 13 – Безеклык, храм 9; 14 – Хочо, руины К; 15 – Хочо, храм Z.
(1-6, 9-14 – по А. Лекоку; 7 – по С.Ф. Ольденбургу; 8 – по А. Грюнведелю; 15 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 15. Foot gear and belts of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 66).
Во-вторых, это преобладание одноцветных (красных) одежд (они могут иметь желтую или красную кайму, шиться из тканей с цветочным орнаментом, но на красном фоне) (30); в то же время, все представители знати разных рангов в определенных ситуациях бывают одеты в одежду из полихромных тканей (вероятно – обычно из высококачественной местной парчи). Важнейшим рубежом в истории уйгурского костюма стал XII в., когда, судя по китайским источникам (Малявкин, 1974, с. 92) и изобразительным материалам (см., например, изображение уйгурского князя в пещере 409 в Дуньхуане: Dunchuang Institute.., 1983, pl. 109), в нем стал преобладать черный цвет (31).
В-третьих, большое разнообразие причесок и головных уборов уйгуров обоих полов (рис. 16-17) отражает не только социальную иерархию, но и сложный родоплеменной состав турфанской Уйгурии. Наши исследования показали, что наиболее важным визуальным символом принадлежности к той или иной ступени общественной иерархии у мужчин всех шести социальных групп знати был тип головного убора (он часто подвязывался у подбородка красным шнурком) (Яценко, 200, с. 369-372). Для высшей группы (после самого правителя-идикута) – членов каганского клана и других знатнейших родов и, в том числе, министров, был характерен сложнопрофильный высокий островерхий убор красного или желтого цвета (он также мог покрываться пестрой тканью). Их пояс, сплетенный из зеленой тесьмы, украшен редко нашитыми крупными круглыми золотыми бляхами с ободком (к нему подвешивались, среди прочего, с боков две сумочки и два пенала-калямдон для писчих принадлежностей); наплечная одежда – глухо застегнутые халаты до пят из полихромной ткани с красным фоном и рукавами много длиннее руки (за исключением молитв и ритуальных танцев, такие рукава у уйгуров не распускались, а носились, собранные у запястий пуговкой); обувь – высокие черные или белые сапоги; прическа – с 4-6 весьма длинными косами и небольшой бородкой (часто – раздвоенной) (рис. 13, 1; 14, 2; 15, 11; 17, 10).
Рис. 16. Прически и головные уборы уйгуров Синьцзяна IX-XIV вв. (по Яценко, 2000, табл. 64):
1, 3-16, 18-19 – стенные росписи; 2, 15, 19-21 – рисунки на ткани; 17 – манихейская книжная миниатюра.
Известные пункты находок: 1 – Безеклык, пещера 37; 3 – Безеклык, храм 9; 4 – Безеклык, храм Z; 5 – Хочо; 6 – Кумтура, пещера 33; 7 – Хочо, храм 7; 8 – Безеклык, храм 12; 9 – Безеклык, пещера 40; 10-11 – Безеклык, храм 9; 12 – Безеклык, храм 2; 13 – Шишкин; 14 – Муртук, пещера 3; 16 – Хочо, храм Т; 17 – Хочо, руины К; 18 – Хочо, руины 4; 20 – Безеклык; 21 – Хочо.
(2-4, 7, 9-12, 14-15, 18, 20-21 – по А. Лекоку; 1, 6, 17, 19 – по А. Грюнведелю; 5, 8 – по А. Габен; 13 – по С.М. Дудину; 16 – по М. Майар).
Fig. 16. Haircut, coiffure and headdresses of Uygurs from Xinjiang of the 9th-14th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 64).
Менее значимые персонажи обычно изображаются как распорядители на пирах или участники соколиных охот. Их головные уборы (подвязанные под подбородком) имеют вид полушария; прическа – либо с двумя косами, либо без них с ровно подстриженными надо лбом волосами. Халаты также из полихромной ткани. Поясов они носили, видимо, по два: выше, на талии – красный матерчатый китайского типа, повязанный спереди бантом; ниже – кожаный наборной с 4-6 дополнительными подвесными ремнями) (рис. 15, 9, 12; 17, 18). Две группы мужчин еще ниже рангом обслуживают правителя или людей первой из названных групп (выступают как придворные музыканты, держат над ними опахала и зонты и несут их церемониальные жезлы). Их уборы – трезубая корона на высоком цилиндрическом основании и шапочка с линзовидным навершием черного или белого цвета. В первом случае их наборные пояса также имеют 4-6 дополнительных подвесных ремней (бляшки в форме квадратов или ромбов) (рис. 15, 10, 13; 17, 19). Во втором случае их прически – с одной, двумя или четырьмя косами; они носят простые по оформлению халаты длиной от колен до пят; из двух поясов у одного, по китайскому обычаю, длинные расширяющиеся концы свисают до щиколоток; к другому – ременному наборному - подвешены пенал и сумочка (рис. 12, 2; 16, 10).
В-четвертых, подобно германцам Западной и Северной Европы, в раннесредневековой Уйгурии мужские прически из длинных кос (от 2 до 12; при этом их не соединяли между собой, как у более ранних тюрков) стали привилегией знати, а рядовые мужчины стали носить короткую стрижку и без бороды; одежда простолюдинов короче (до колен) и подпоясана простой веревочкой или ремешком.
Рис. 17. Головные уборы уйгуров Синьцзяна IX-XII вв. (по Яценко, 2000, табл. 65):
1-3, 8, 12-16, 18-24 – стенные росписи; 4-7, 9, 11, 17 – рисунки на ткани; 5 – головной убор из раскопок.
Известные пункты находок: 1 – Безеклык, храм 7; 2 – Кириш, «Пещера с несущими венки голубями»; 3-6, 9, 11, 17, 20 – Хочо; 8 – Хочо, руины К; 10, 12 – Безеклык, храм 9; 13 – Муртук, пещера 3; 15 – Безеклык, зал 11; 16 – Карашар, Мингой; 17, 21 – Турфан (покупка); 18, 19 – Идикутшари, дворец кагана; 22-23 – Шорчук, пещера 7.
(1-5, 7-12, 14, 18 – по А. Лекоку; 13, 15, 19, 20 – по А. Грюнведелю; 17, 21 – по С.Ф. Ольденбургу; 6 – по Н.В. Дьяконовой; 16 – по А. Стейну; 22-23 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 17. Headdresses of Uygurs from Xinjiang of the 9th-12th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 65).
В-пятых, в целом уйгурский костюмный комплекс IX-XI вв. подвергся заметной китаизации. Она выражалась в использовании китайских тканей, в запахивании халатов направо, в использовании халатов китайского облика с резко расширяющимися рукавами (рис. 13, 3), в ношении обоими полами китайских тканых поясов со свисающими почти до пят длинными, расширяющимися концами (рис. 12, 1-2, 5) и женских, стягивающих грудь, в использовании мужчинами (в том числе – простолюдинами) характерного убора китайских чиновников «путоу», а женщинами – некоторых типов китайских причесок (рис. 16, 1, 5-6), в бытовании туфель и чулок китайского типа, в достаточно широком использовании китайских орнаментальных мотивов.
К сожалению, образы каждой из рассмотренных мною коллекций полихромных изображений ранних тюрков и сегодня содержат еще немало трудно объяснимых деталей, а предложенные здесь трактовки зачастую имеют неизбежно гипотетический характер. В этом плане исследователям костюма предстоит большая работа.
Литература
Азбелев П.П. Сибирские элементы восточноевропейского геральдического стиля // Петербургский археологический вестник. Вып. 3. СПб., 1993.
Альбаум Л.И. Живопись Афрасиаба. Ташкент, 1975.
Аржанцева И.А. К вопросу о символике поясов в древности // Проблемы истории СССР. Вып. XIII. М., 1983.
Аржанцева И.А. Раннесредневековое вооружение Средней Азии. Дисс…канд. ист. наук (рукопись). М.: МГУ, 1986 (Деп. в ИНИОН РАН, № 19918).
Аржанцева И.А. Пояса на росписях Афрасиаба // История материальной культуры Узбекистана. Вып. 21. Ташкент, 1987.
Аржанцева И.А., Иневаткина О.Н. Еще раз о росписях Афрасиаба: новые открытия, которым четверть века // Центральная Азия: источники, история, культура (Отв. ред. Е.А. Антонова, Т.К. Мкртычев). М., 2005.
Ахунбабаев Х. Дворец ихшидов Согда третьей четверти VII в.н.э. на Афрасиабе // Культура древнего и средневекового Согда. Тезисы докладов советско-французского коллоквиума. Ташкент, 1990.
Ахунбабаев Х.Г. Дворец ихшидов Согда на Афрасиабе. Самарканд, 1999.
Беленицкий А.М. Монументальное искусство Пенджикента. Живопись. Скульптура. М., 1973.
Беленицкий А.М., Маршак Б.И. Вопросы хронологии живописи раннесредневекового Согда // Успехи среднеазиатской археологии. Вып. IV. Л., 1979.
Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М., 1950.
Булатова В.А., Шишкина Г.В. Самарканд – музей под открытым небом. Ташкент, 1986.
Вайнштейн С.И. Мир кочевников Центральной Азии. М., 1991.
Добжанский В.Н. Наборные пояса кочевников Евразии. Новосибирск, 1990.
Елеукенова Г.Ш. Очерк истории средневековой скульптуры Казахстана. Астана, 1999.
Ермоленко Л.Н. Могли ли раскрашиваться древнетюркские изваяния? // Степи Евразии в древности и средневековье. Кн. II (Отв. ред. Ю.Ю. Пиотровский). – СПб., 2003.
Ермоленко Л.Н. Еще раз к вопросу о первоначальном виде каменных кочевнических изваяний // Каменная скульптура и мелкая пластика древних и средневековых народов Евразии (Труды Сибирской ассоциации исследователей первобытного искусства. Вып. 3). Барнаул, 2007.
Евтюхова Л.А. Каменные изваяния южной Сибири и Монголии // Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 24. М., 1952.
Иерусалимская А.А. Кавказ на Шелковом пути. Каталог временной выставки. СПб., 1992.
Карамышева Б.Х. К вопросу о культовом значении конных игр в Средней Азии // Прошлое Средней Азии. Душанбе, 1987.
Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века (VII-XIII вв.). М., 1984.
Лобачёва Н.П. Среднеазиатский костюм раннесредневековой эпохи (по материалам стенных росписей) // Костюм народов Средней Азии. М., 1979.
Майтдинова Г.М. Костюм раннесредневекового Тохаристана (по памятникам искусства и археологии). Дисс… канд. искусствоведения (рукопись). Ташкент: Институт искусствознания, 1991.
Малявкин А.Г. Материалы по истории уйгуров в IX-XII вв. Новосибирск, 1974.
Малявкин А.Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии. Новосибирск, 1989.
Мотов Ю.А. Изображение мистерии праздника Михраган в настенных росписях Афрасиабского дворца // История и археология Семиречья (Отв. ред. А.Н. Марьяшев). Алматы, 1999.
Орфинская О.В. Текстиль VIII-IX вв. из коллекции Карачаево-Черкесского музея: технологические особенности в контексте культуры раннесредневековой Евразии. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 2001.
Плетнева С.А. Половецкие каменные изваяния. М., 1974.
Рассудова Р.Я. Материалы по одежде таджиков верховьев Зеравшана // Сборник Музея антропологии и этнографии. Вып. XXVI. Л., 1970.
Робровский В.И. Труды экспедиции Императорского Русского географического общества по Центральной Азии, совершенной в 1893-1895 гг. Ч. I. Вып. 1. СПб., 1900.
Сиань фасянь де Бэй Чжоу Ань Цзе (Северочжоусская гробница Ань Цзе, раскопанная в Сиани) // Вэньу. 2001. № 1 (на кит. яз.).
Степи Евразии в эпоху средневековья (Отв. ред. С.А. Плетнева). М., 1981.
Тайюань Суйдай Ю Хон му циньли чжианьбао (Краткий отчет о гробнице Ю Хона, династия Суй, раскопанной в г. Тайюань, Шаньси) // Вэньу. 2001. № 1 (на кит. яз.).
Фэн Ханьцзы. Ван цзянь му чуту дадай као (Изучение пояса из погребения Ван Цяня) // Каогу. 1959. № 8.
Чариков А.А. Новые находки средневековых изваяний в Казахстане // Советская археология. 1989. № 3.
Чвырь Л.А. Уйгуры Восточного Туркестана и соседние народы в конце XIX – начале XX в.: Очерки историко-культурных связей. М., 1990.
Шер Я.А. Каменные изваяния Семиречья. М, Л., 1966.
Шеффер Э. Золотые персики Самарканда. Рассказ о чужеземных диковинах в империи Тан. М., 1981.
Шишкин В.А. Афрасиаб – сокровищница древней культуры. Ташкент, 1966.
Эршиу ши (Двадцать пять историй). Т. 3. Шанхай, 1956 (на кит. яз).
Яценко С.А. О точной дате и обстоятельствах прибытия посольств, изображенных на росписях Афрасиаба.// “Узбекистан - вклад в цивилизацию. Бухара и мировая культура”. (Тезисы). Вып. 3, часть 1. Бухара, 1995.
Яценко С.А. Раздел 3 «Костюм» // Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье (Том IV). Архитектура. Искусство. Костюм. (Отв. ред. Б.А. Литвинский). М., 2000.
Яценко С.А. Костюм древней Евразии (ираноязычные народы). М., 2006.
Arzhantseva I., Inevatkina O. Afrasiab Wall-paintings revisited: new discoveries twenty five years old // Royal Nawruz in Samarkand. Acts of the Conference held in Venice on the Pre-Islamic Afrasiab Painting (Ed. by M. Compareti, E. de la Vaissиre). Rome, 2006.
Azapray G. Sogdian Painting. The Pictoral Epic in Oriental Art. Berkeley, Los Angeles, London, 1981.
Beckwith C.I. Aspects of the early history of the Central Asian guard corps in Islam // Archivum Eurasiae Medii Aevi. 1984. Vol. 4.
Chavannes E. Documents sur les Tou-kiue (Turcs) Occidentaux // Сборник трудов Орхонской экспедиции. Вып. VI. СПб., 1903.
Cohen B. The Colors of Clay. Special Techniques in Athenian Vases. Los Angeles, 2006.
Compareti M., Christoforetti S. Una tipica festa cinese tra le pitture del VII secolo d. C. di Afrasyab (Samarcanda)? // www. cinaoggi.it/ storio/ tipico-fosto-cinoso.htm (2004).
Compareti M., Christoforetti S. The Chinese Scene at Afrasiab and the Iranian Calendar. Venice, 2007.
Csallany D. Der awarishe Gьrtel // Acta archeologica. T. XIV. Fasc. 3-4. Budapest, 1962.
Dien A.E. The “sa-pao” Problem Re-examined // Journal of the American Oriental Society. Vol. 82, 1962.
Dunchuang Institute for Cultural Relics. Art Treasures of Dunchuang. Hong Kong, 1983.
Fukai S., Horiuchi K. Taq-i Bustan. Vol. III (Photogrammetric elevations). Tokyo, 1983.
Frye R.N. Sasanian-Central Asian Trade Relations // Bulletin of the Asia Institute (New Series). Vol. 7. Bloomfield Hills, 1993.
Grьnwedel A. Altbuddhistische Kultstдtten in Chinsich Turkestan. Berlin, 1912.
Juliano A.L. Chinese Pictorial Space at the Cultural Crossroads // ran ud Anrn. Studies Presented to Boris Il’i Maraak on the Occasion of His 70th Birthday (Ed. by M. Compareti, P. Raffetta, G. Scarcia). Venice, 2006(a).
Juliano A.L. Converging Traditions in the Imagery of Yu Hong’s Sarcophagus: Possible Buddhist Sources // Journal of Inner Asian Art and Archaeology. Vol. 1. Turnhout, 2006(b).
Juliano, A.L., Lerner J.A. Eleven Panels and Two Gate Towers with Relief Carving from a Funerary Couch // Miho Museum, South Wing. Shigaraki, 1997a.
Juliano A.L., Lerner J.A. Cultural Crossroads: Central Asian and Chinese Entertainers on the Miho Funerary Couch // Orientations, Vol. 28, 1997b.
Juliano A.L., Lerner J.A. Monks and Merchants. Silk Road Treasures from Northern China. Gansu and Ninxia, 4th -7th Century. New York, 2001.
Kageyama E. A Chinese Way of Depicting Foreign Delegates Discerned in the Painting of Afrasiab // Iran: Questions et Connaissances. Actes du IVe congrиs europйen des Йtudes iraniennes (Ed. P. Huyse). Paris, 2002.
Laszlo G. Etudes archeologiques sur l’histoir de la societe Avars. Budapest, 1965.
Le Coq A. von. Chotscho. Berlin, 1913.
Le Coq A. von. Bilderatlas zur Kunst und Kulturgeschichte Mittelasiens. Berlin, 1925.
Lerner J.A. Anjia Tomb of Northern Zhou at Xi’an' // Shaanxi Provincial Institute of Archaeology (in Chinese with an English Abstract). Beijing, 2003 (in Chinese with an English Abstract).
Lerner J.A. Aspects of Assimilation: The Funerary Practices and Furnishings of Central Asians in China (Sino-Platonic Papers, 168). Philadelphia, 2005.
Maillard M. Essai sur la vie matйrielle dans l’oasis de Tourfan pendant le Haut moyen вge. Paris, 1973.
Marhak B.I. La thematique sogdienne dans l’art de la Chine de la seconde moitie du VIe siecle // Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. Compur rendus des sйances de l’annee 2001 janvier-mars. Paris, 2001.
Marhak B.I. The Miho Couch and the Sino-Sogdian Works of Art of the Second Half of the 6th Century // Bulletin of Miho Museum. Vol. 4. Shigaraki, 2004.
Mode M. Sogdien und die Herrscher der Welt. Tьrken, Sasaniden und Chinesen in Historiengemдden des 7 Jahrhunderts n. Chr. Aus Alt-Samarqand. (Europдische Hochschulschriften. Reihe XXVIII. Bd. 162). Frankfurt am Main, 1993.
Northern Qi Tomb with Murals on Southern Outskirts of Taiyuan // Wenwu. 1990. № 12 (in Chinese with an English Abstract).
Osmani tarihleri. C.1. Istanbul, 1949.
Rong Xinjiang. Daily Life in Sogdian Colonies along the Silk Road // Bulletin of Miho Museum. Vol. 4. Shigaraki, 2004.
Shaanxi Provincial Institute of Archaeology. An Jia [Qie] Tomb of Northern Zhou at Xi’an' (in Chinese with an English Abstract). Beijing, 2003.
Silvi Antonini C. The paintings in the palace of Afrasiab (Samarkand) // Revista degli Studi Orientali. 63. Roma, 1989.
Trumpelmann L. Das Sasanidische Felsrelief von Drb (Iranische Felsreliefs. B; Iranische Dankmдler B; Lieferung 6). Berlin, 1975.
Yatsenko S.A. The Costume of Foreign Embassies and Inhabitants of Samarkand on Wall Painting of the 7th c. in the Hall of Ambassadors from Afrasiab as a Historical Source // Transoxiana. Nъmero 8. Roma, 2004. - http: // www.transoxiana.org/8 .
Ссылки
1.Некоторые из авторов – специалистов по «археологическому» текстилю подчас утверждают, что только собственно остатки одежды из тканей или кожи в древних погребальных и мемориальных комплексах дают объективную и максимально полную информацию по истории костюма доиндустриальных обществ. Остальные же категории историко-культурных источников (письменные, изобразительные, остатки обильных нашивных украшений из неорганических материалов) объявляются заведомо недостаточно достоверными, ущербными и любые выводы по ним - малозначимыми. С точки зрения этих исследователей, статья по тематике, подобной предлагаемой сейчас читателю, по большому счету лишена смысла. Мне же такая позиция, напротив, кажется непродуктивной; думаю, текстиль как тип «костюмных» источников ничуть не «объективнее» других. Если отбросить сложные современные историософские построения западноевропейских ученых и говорить кратко, то «объективных» источников историко-культурной информации, увы, не существует: любой из их типов заведомо неполон, может вызвать даже у квалифицированного исследователя неадекватное восприятие и привести к серьезным ошибкам. Это относится и к «археологическому» текстилю (который за редкими исключениями, как известно, происходит из погребальных и мемориальных комплексов). Во-первых, остатки текстиля такого рода обычно фрагментированы, и предметы одежды требуют реконструкции (ее «объективность», естественно, также проблематична). Во-вторых, для погребальных комплексов весьма характерна неполнота комплекта одежд (при этом зачастую не вполне ясно, что именно из «полного списка» отсутствует и почему, была ли эта одежда верхней и т.п.). В-третьих, следует постоянно помнить, что речь идет именно о ритуальных комплексах. В них во многих религиозных и этнических традициях присутствует особая небытовая погребальная одежда, или человека (особенно женщину) хоронили в ритуальной же свадебной, или в ритуально неполной (чтобы покойник не «сбежал» из могилы» и т.п.), в особым образом перелицованной или нестандартно используемой (вроде чалмы мусульманина, после смерти часто превращавшейся в его же саван) или имеющей нестандартный крой (упрощенно имитирующей реально носимые образцы; несшитой; особых капюшонов и погребальной обуви; одеяний, нарочито архаичных по облику). Иногда с одежды сшивали нашивные украшения, заменялся их материал (например, металл на дерево). Безусловно, во многих случаях наличный состав тканей в могилах не отражает и реальное соотношение между различными видами местного и импортного текстиля в том или ином обществе, а также его бытовое использование, и это часто приводит к ошибкам. Иными словами максималистские претензии типа описанных выше, кажутся совершенно необоснованными, они являются своего рода «детской болезнью» роста той или иной отрасли науки. Они могут быть частично «оправданы» лишь искренней увлеченностью специалистов своей узкой научной проблематикой. Не секрет также, что в утверждениях об «исключительной роли» текстиля в изучении древнего костюма часто сквозит недостаточный навык исследователя в работе с другими видами «костюмных» источников, а также известный дефицит уважения к множеству коллег из разных стран, исследующих костюм на изображениях, по неорганическому костюмному декору из могил или письменным источникам, неполное понимание их проблем.
2.Приношу искреннюю благодарность академику Борису Анатольевичу Литвинскому (Москва, Институт востоковедения РАН) за ознакомление с редкими печатными изданиями и консультации по раннесредневековому костюму уйгуров Синьцзяна в 1987 г. и 20 лет спустя - в 2007 г.; Ирине Анатольевне Аржанцевой (Москва, Институт этнологии и культурной антропологии РАН) за предоставление неопубликованных прорисовок росписей «Зала послов» в Самарканде в 1994 г.; доктору Джудит Лернер (Нью-Йорк) за предоставление ею в 2007 г. цветных фото погребальных лож и саркофагов Северного Китая и ценные комментарии; Марине Евгеньевне Килуновской (С.-Петербург, Институт истории материальной культуры РАН) за фотоматериалы 2007 г. по Туве.
3.См. об этой должности: Dien 1962, p. 335-346.
4.В ряде случаев (на двух панелях ложа Ань Цзе, где мы видим совместно сидящих «на равных» знатного тюрка и согдийца Ань Цзе) это также иная манера сидеть (на пятках при касающихся земли коленях).
5.Речь идет о деталях конструкции и отделки парадных юрт, декоре ковров, облике парадной посуды, конструкции вьючного седла для лошадей и др. См. также: Rong Xinjiang, 2004.
6.Вначале в публикациях использовалась менее корректная латинская транскрипция - An Jia, на что вскоре обратил внимание известный американский синолог Victor Mair.
7.Город Чанъань («Вечное Спокойствие») – в скором будущем - столица империи при династии Тан и крупнейший город тогдашнего мира площадью около 80 кв. км (ныне – Сиань в пров. Шэньси).
8.Ср. более «смягченную» оценку официальных китайских историографов, например: Бичурин, I, 1950, с. 229.
9.Во-первых, его костюм на всех четырех панелях никак не соответствует детальному описанию облика кагана, данному вскоре таким обстоятельным и точным в наблюдениях человеком, каким был великий китайский путешественник-паломник Сюаньцзан (см., например: Chavannes, 1903, p. 194). Во вторых, на одной из панелей чиновник Ань Цзе, как будто, официально принимает этого тюрка у себя дома, что для тюркского повелителя высокого ранга (даже для владетеля одного из улусов – «локального» кагана) было бы совершенно невозможно (не забудем также, что китайские миссии возглавляли в это время обычно чиновники относительно невысоких званий).
10.В синхронном Великому каганату тексте «Чжоушу» подчеркивается, что у тюрков (туцзюэ) одежда запахивалась налево (иначе – правая пола была при запбхе сверху) (Эршиу ши, 1956, с. 2340). Однако, в связи с неверным переводом этого фрагмента на русский язык, у тюркологов возникла изрядная путаница (см. подробнее: Вайнштейн, 1991, с. 189).
11.«Таншу», говоря о событиях предшествовавшей династии Суй, сообщает, что в оазисе Турфан, включенном в Каганат, верховный каган тюрков в 590 г. самым жестким образом потребовал от мужчин (даже от местных китайцев) запахивания халата по-тюркски (налево) и ношения длинных кос тюркского типа в ответ на распространение там китайских обычаев (Chavannes, 1903, p. 103; см. также: Яценко, 2000, с. 361, 363). У тесно контактировавших с китайцами уйгуров еще перед переселением из Монголии в Турфан во 2-й пол. IX в. вся знать (в отличие от части простолюдинов) уже запахивала халаты на «престижный» китайский манер (см.: Яценко, 2000, с. 367).
12.На двух противоположных боковых стенах (северной и южной) изображено, вероятно, прибытие иноземных невест в окружении пышной свиты (невест сопровождают самые многочисленные из посольств, впереди которых - группы женщин) (Шишкин, 1966, с. 18; Альбаум, 1975, с. 56). Наконец, на восточной стене (которую входящий в зал видел в последнюю очередь) представлены детали различных мифологических, фольклорных сцен, темы которых связаны с Индией. Размещение тех или иных композиций на стенах зала строго иерархично и, скорее всего, подчинено определенным политическим целям.
13.Текст моей статьи был подготовлен осенью 1994 г. для коллективной монографии по росписям Афрасиаба, которая готовилась И.А. Аржанцевой, О.Н. Иневаткиной и рядом других исследователей. К сожалению, подготовка этой книги не была завершена, и она не была издана. Десять лет спустя я издал этот текст на английском в международном Интернет-журнале “Transoxiana” (Yatsenko, 2004). Сегодня, спустя 13 лет, этот текст нуждается в небольшой корректировке.
14.Образ богини Наны, как сегодня принято думать, восходит к главной шумерской богине Инанне, впервые упоминаемой в период III династии Ура.
15.Уверенно отвергает трактовку их костюма как китайского, в частности, такой признанный специалист, как профессор Хуан Чжэньцзянь / Huang Zhengjian (Институт истории, Академия наук КНР, Пекин), любезная консультация автору в декабре 2005 г. Исключением мы оба считаем лишь относительную близость к китайским образцам облика нижних юбок (распространенных, впрочем, в разных вариантах во многих соседних странах от Кореи до разных оазисов Синьцзяна и имевших не вполне ясное происхождение: Яценко, 2006, с. 269, прим. 30).
16.У западной стены зала имелся выступ для кресла, на котором, видимо, во время торжественных приемов восседал хозяин дома на фоне сцен приема иноземных послов (см.: Альбаум, 1975, с. 12, 20).
17.Именно тогда в Среднюю Азию прибыло единственное в VII в. после установления династии Тан (с 618 г.) известное по документам посольство из Китая на Запад во главе с бывшим уездным начальником Ван Минъюанем, посланное императором Гаоцзуном (650-683) и посетившее многие страны. Именно в этом году император Гаоцзун смог единственный раз в китайской истории на короткий срок символически навязать западным тюркам, подчиненным им согдийцам и тохаристанцам новое административное деление, в котором Самарканд играл одну из ключевых ролей. И именно в 662 г. у корейцев царства Когуре, боровшегося с Китаем и поддерживавших до того тесные дипломатические контакты с восточными тюрками, могли появиться серьезные основания и возможность обратиться именно к ихшиду Согда или его сюзерену (зависимому от Империи кагану западных тюрков Ашина Буженю) за помощью в посреднической миссии с Китаем или за согдийскими кредитами. Китайское посольство, вероятно, прибыло в Самарканд к весне-лету 662 г. (на всех изображениях мы видим одежду теплого сезона). Как раз около 662 г. Согд ненадолго смог приобрести относительную самостоятельность от сильных соседей: он оказался на периферии интересов Китая, и занятому другими проблемами Гаоцзуну было трудно его контролировать, а власть китайской марионетки - тюркского кагана Буженя над этой страной вряд ли была жестокой. Иными словами, моя версия уточняет датировку рисунков, предложенную А.М. Беленицким и Б.И. Маршаком: между 650 и 675 годами (Беленицкий, Маршак, 1979, с. 35); она подробно изложена в статье: Yatsenko, 2004. Мне кажется, что сцены «Зала послов» отражают, прежде всего, не великие международные события (как думают авторы целого ряда версий), а провинциальные амбиции правителя города Самарканда (династийный брак с царской семьей соседней маленькой тохаристанской области Чаганиан; прием единственного за столетие скромного посольства Китая с незначительным чиновником во главе; удивительный для жителей Самарканда визит двух представителей северокорейского Когуре и т.п.). Основное внимание при этом уделено прибытию двух невест из соседних стран.
18.Г.М. Майтдинова полагает, что изготовление некоторых одежд представителей среднеазиатской элиты целиком из тканей с сасанидской орнаментикой в VII в. всегда является аргументом в пользу их местного происхождения (Майтдинова, 1991, с. 27); однако, подобный довод не кажется убедительным.
19.См. подборку сведений о тюркских chakar: Beckwith, 1984, p. 29-43. Особенно интересны сведения Сюаньцзана (нач. VII в.) о чакарах в Согде: «У них очень много чакаров. Что касается чакаров, то они отважны и свирепы по натуре. Они считают смерть спасением. В сражении нет противника, который может им противостоять». Согласно Табари (II, 1542), один из последних согдийских царей Самарканда Гурак почтительно (но лишь из соображений этикета) именует себя по отношению к сюзерену (кагану тюргешей) так: «Я - раб кагана, один из его чакаров».
20.Сюаньцзан описывает, кроме прочего, для воинов свиты у западных тюрков совершенно иное вооружение – луки и боевые топоры, а не мечи и кинжалы. Кстати, прорисовки 1978 г. выявили, что тюрки в Афрасиабе носили именно прямые мечи, а не слабо изогнутые сабли.
21.На монетах (видимо – более ранних) Вахуман, в отличие от надписи в «Зале послов», еще называет себя иранским термином “mlk” (так было принято именовать в Сасанидском Иране могущественных наместников центральной власти в крупных областях). «Вассалитет» же Вархумана (кит. Фухумань) по отношению к далекому Китаю в 662 г. вряд ли был сколько-нибудь реальным, да и документирован он лишь для начала его правления. Действительно, в эру правления Юнхуэй императора Гаоцзуна (то есть между 650 и 656 гг.) Вархкман прислал к нему посольство (см.: Малявкин, 1989, с. 77). Несомненно, это могло произойти лишь в 656 г., когда власть над Согдом и Тохаристаном активно боровшегося с Китаем и пытавшегося реально возродить Западный каганат Нивар Ыштыбара-ябгу (кит. - Ашина Хэлу) (650-658 гг.) заметно пошатнулась. Согласно китайской политической традиции, любая иноземная миссия автоматически всегда означала желание очередного «варварского» князька присоединиться к Поднебесной империи, и обычно это приводило к вручению ему некоего китайского чиновничьего звания (даже если посольство преследовало совершенно иные – например, торговые – цели). Это не учитывается рядом западных исследователей, буквально понимающих все документы китайской официальной пропаганды. Действительно, Вархуману было тут же символически пожалована почетная должность «тутук» в заранее создаваемом «Управлении дуду Кангюй». На практике же успех посольства означал тогда международное признание нового статуса Согда, впервые объединенного после долгого тюркского правления человеком с иранским (согдийским) именем. Однако как раз в 662 г. один из двух марионеточных западных каганов, воспитанных в Китае – Ашина Мише (руководившей северной группой племен дулу), был убит китайцами за измену, а погубивший его интригами Ашина Бужень уже плохо контролировал ситуацию в Средней Азии (от него стали разбегаться даже тюркские подданные, их владения стали дробиться и т.п.).
22.Сохранность большинства изображений поясов в «Зале послов», к сожалению, плохая. Семантика раннетюркских наборных поясных бляшек и наконечников тюркского типа до сих пор разработана крайне слабо (Добжанский, 1990, с. 9). Очень часто в отечественной литературе она опирается на предположения, сделанные при анализе пояса жужаней / аваров (см.: Laszlo, 1955, p. 16, 55-56; Csallany, 1962, s. 454-460). Между тем, к подобным параллелям нельзя не отнестись настороженно, так как жужани были злейшими врагами и повелителями тюрков, принадлежали к иному культурному кругу и, видимо, к особой, ныне вымершей языковой группе. Важно, что в древнетюркской эпиграфике у аристократов с большими личными заслугами перед каганом либо подчеркивается материал накладок пояса (золото), либо называется их количество (Добжанский, 1990, с. 78). Парадный пояс, подаренный китайскому императору в 627 г. западнотюрским каганом Тон-ябгу (Тун Шеху), был обычным для тюрков кожаным (не отмечается его изготовление из золота, что было естественным в таких случаях в китайских хрониках); зато он украшен вставками драгоценных камней и “бесчисленным количеством накладок” (Цзюнтаншу, гл. 194 б, 3599 в).
23.Подобный состав аксессуаров типичного раннетюркского пояса упомянут позже в китайском словаре “Чженцзытун” ученым XI в. Шэнь Ко (Фэн Ханьцзы, 1959, с. 436). Последний предмет Л.И. Альбаум, видимо, считал небольшим ножом (Альбаум, 1975, с. 33). Однако китайские хроники также прямо называют вместо него небольшой точильный камень среди основных подвесок пояса раннетюркских этносов (см., например: Таншу, гл. 217 б о киргызах).
24.Так, в сцене пира в помещении XVI/10 в Пенджикенте у четырех участников-мужчин представлены подобные мешочки трех (!) разных форм (Беленицкий, 1973, с. 29; табл. 19-21).
25.Крупные бляшки этой простой формы образовывали, например, декор наборного пояса, например, в Иране уже при первых сасанидских шаханшахах (то еще задолго до выхода тюркоязычных народов на историческую сцену); см. у Шапура I, 241-272 гг. на триумфальном рельефе в Дарабе: Trumpelmann, 1975, Taf. 6, I; у Шапура II, 309-379 гг., в Малом гроте и у Арташира II, 379-383 гг. на «открытом» рельефе в Так-и Бустане: Fukai, Horiuchi, 1983, pl. XXVI, LXIX). Однако эти пояса имеют оригинальный местный, персидский облик. Для более же поздних поясов с дополнительными свисающими ремнями рубежа VI-VII вв. бляшки такого типа, во-первых, нетипичны, а, во-вторых, даже когда они использовались (царь стоящий в лодке с луком в руках, в Большом гроте Так-и Бустана) центральный круг сопровождается орнаментом в виде четырехлепестковой розетки (см. наиболее точное воспроизведение: Fukai, Horiuchi, 1983, pl. XVI).
26.На золотых изделиях представителей разных народов в «Зале послов» (колье, пояса, браслеты, серьги) изображены всегда вставки минералов синего цвета или белого (прозрачные?). Однако очень крупные размеры некоторых камней не позволяют видеть в них самые ценные породы (сапфир и жемчуг). В таких случаях речь, видимо, идет о более дешевых (находимых у границ Согда) лазурите и горном хрустале. (именно их, судя по китайским источникам, вывозили из Согда и Чача: Шеффер, 1981, с. 300, 305), а также о бирюзе.
27.На согдийских тканях VII-IX вв. крылатые кони - один из немногих сюжетов, вполне сознательно заимствованных из сасанидского репертуара (ср.: Иерусалимская, 1992, с. 14).
28.Глава «Костюм» была написана мною в 1987 г., но четвертый том монографии, куда она включена, был издан лишь 13 лет спустя, в 2000 г.
29.В литературе часто встречаются неаргументированные утверждения, что все «чаломообразные» уборы Старого Света, якобы, не возникли в разных районах и разное время самостоятельно, а происходят, в конечном счете, только или от каких-то уборов персов времен Ахеменидов, или из Северо-Западной Индии (Гандхара и соседние территории), или от ранних арабов. Тюркские «чалмы» повязаны при этом, разумеется, не так, как на Ближнем Востоке во времена расцвета Арабского Халифата.
30.Исключение составляли, разумеется, верующие манихеи, у которых «избранные» носили почти всю одежду белого цвета (см., например, рис. 13, 3).
31.Одежда темных цветов (черный, серый, коричневый, темно-синий). сохранялась у уйгуров до начала ХХ в (см.: Робровский, 1900, с. 542).