MUSEUM | Материалы за Декабрь 2007 года

КАЗАКОВ А.Л., ЧЕРНЕНКО Е.Е.
ЧЕРНИГОВСКИЙ ДЕТИНЕЦ ІХ – ХІІІ ВВ. В СВЕТЕ НОВЫХ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ МАТЕРИАЛОВ

Об авторах

В последние годы возобновились интенсивные археологические исследования древнего Чернигова. Это стало возможно благодаря охранным раскопкам, которые осуществляет в зоне новостроек Чернигово-Северская экспедиция “Охранной археологической службы Украины” Института археологии НАН Украины.

Начиная с 2002 г. в разных районах города была исследована площадь около 20 тыс. кв. м.1 В результате удалось получить информацию, которая позволяет дополнить и частично пересмотреть сложившиеся в научной литературе взгляды на тенденции развития Чернигова ІХ – ХІІІ вв.

Наиболее интересны в этом отношении материалы исследований 2005 – 2007 гг. на территории Черниговского детинца. Раскопки проводились в северо-восточной части кремля, в зоне восстановления здания Дворянского собрания (построено в 1859 – 1870 гг; разрушено во время бомбардировки 1941 г.). Территория раскопа находилась в непосредственной близости от места расположения Николаевских (Лоевских, Погорелых) ворот, известных по материалам картографических и письменных источников ХVІІ – ХVІІІ вв.(рис. 1). Общая раскрытая площадь составляет приблизительно 2 тыс. м2..

Рис. 1. Территория раскопа 2005 – 2007 гг. до начала работ.

Следует отметить, что раскопки руин здания Дворянского собрания были начаты в 1985 – 1991 гг. А.А. Карнабедом. В связи с отсутствием финансирования они остались незавершенными.2 В 1992 г. котлованы раскопов были законсервированы.

В 2005 г., после расконсервации раскопов 80-х гг., оказалось, что в промежутках между лентами фундаментов здания Дворянского собрания и вне их периметра сохранился неисследованный культурный слой домонгольского времени мощностью от 0,5 до 1,5 м.3 (рис. 2). Было также установлено, что в пределы территории раскопа входит внутренний край оборонительного вала, уничтоженного в начале ХІХ в. во время генеральной реконструкции города. На поверхности следы вала почти не прослеживались.

Рис. 2. Участки культурного слоя между лентами фундаментов ХІХ ст. (раскоп 1, 2005 г.).

Внешняя оборонительная линия детинца древнерусского Чернигова ранее не исследовалась археологически. Она была локализована на основании сообщений письменных и картографических источников нового времени. Исходя из указаний в текстах древнерусских летописей и материалов археологических раскопок на территории кремля, исследователи определили несколько периодов формирования Черниговского детинца. Согласно этой схеме, северо-западная часть его фортификационных сооружений возводилась в два этапа: начало ХІ в. (участок под зданием Коллегиума) и вторая половина ХІІ в. (до берега р. Стрижень)4

Полученные в ходе раскопок 2005 – 2007 гг. материалы позволяют уточнить строительную историю укреплений кремля, а также увязать её с напластованиями на площадке детинца.

Как уже отмечалось ранее, в пределы территории раскопок входила только внутренняя часть линии укреплений. Был получен её продольный разрез длиной около 50 м. Она исследовалась также в плане и пяти поперечных разрезах.

Можно определить, что возникновению оборонительных сооружений предшествовали два этапа освоения территории. Первоначально она использовалась в качестве сельскохозяйственных угодий. По всей площади раскопа, в предматериковых и материковых слоях, зафиксированы следы оград и распашки ралом с узколопастным наральником (рис. 3, 4).

Рис. 3. Расчистка следов распашки (раскоп 2, 2006 г.).

Рис. 4. Следы распашки на уровне материка (раскоп 1, 2006 г.).

Аналогичные следы распашки были обнаружены на северо-восточном участке детинца во время раскопок В.П. Коваленко в 1985 – 1986 гг. По его мнению, они связаны с функционированием поселения VІІ – VІІІ вв. трансформировавшегося со временем в детинец древнего Чернигова.5

Формирование “подстилающих” насыпь вала наслоений (достигают мощности 0,5 м) происходит несколько позднее. При их исследовании обнаружено незначительное количество фрагментов роменской и раннегончарной керамики, а также другие материалы, типичные для слоёв ІХ – Х ст. (детали кубических замков, ключи, наконечники стрел, ножи, бисер, стеклянные и каменные бусы, костяные проколки, шиферные пряслица и т.п.). Следует отметить находку золотой серьги декорированой филигранью и зернью (рис. 5).

Рис. 5. Золотая серёжка из слоя Х ст. (раскоп 2, 2006 г.).

К данному горизонту относятся остатки хозяйственных сооружений, перекрытые насыпью вала (за пределами линии укреплений данный горизонт практически уничтожен позднейшей застройкой). Основным их типом являются овалообразные в плане котлованы построек (ширина – около 1,5 м; длина – до 7,5 м; глубина – до 1,5 м; рис. 6).

Рис. 6. Зачистка на уровне материка (раскоп 3, 2006 г.).

Представляет интерес обнаруженное в заполнении одной из подобных построек скопление крупных керамических дисков (рис. 7). Аналогичные диски массово встречаются в слоях Х в. на территории Северной Европы (в том числе – в Старой Ладоге) и считаются грузилами от вертикального ткацкого станка.6 Для территории Южной Руси подобные находки весьма редки.

Рис. 7. Скопление керамических дисков в заполнении постройки Х ст. (раскоп 3, 2006 г.).

Среди комплексов ІХ – Х вв. следует отметить несколько ям характерной формы (цилиндрическая яма с цилиндрическим подъямником) служивших для получения смолы или дёгтя (рис. 8). В одной из них найдено днище сосуда со сквозным отверстием и следами смолы на стенках, остатки сырья (обугленные бруски дерева). Как известно, связанные с лесохимическими промыслами постройки располагались на расстоянии от жилой и хозяйственной застройки. Их расположение среди хозяйственных сооружений является исключением из правила. Возможно, они находились на окраине поселения.

Рис. 8. Яма-смолокурня (аскоп 1, 2006 г.).

В целом, наличие и характер горизонта Х в. свидетельствует, что оборонительные укрепления Черниговского детинца были возведены на месте уже существовавшего и интенсивно функционировавшего поселения, возможно, по его краю.

В конструкции вала можно отметить два строительных горизонта домонгольского времени содержащие внутривальные деревянные конструкции. Сами конструкции не сохранились. Их следы (контуры обожжённой глины, выгоревших брёвен) прослежены в поперечных разрезах и в плане, что позволяет определить общие особенности сооружения (рис. 9, 10).

Рис. 9. Участок продольного разреза линии вала (раскоп 1, 2006 г.).

Рис. 10. Участок продольного разреза линии вала (аскоп 1, 2006 г.).

К первому, лучше сохранившемуся горизонту, относятся остатки расположенных вдоль линии вала разделённых промежутками городен с длиной продольных стен от 3,5 м. Длину поперечных стен точно определить не удалось, поскольку они выходят за пределы исследованного участка.

По внутренним углам городен в плане прослежены следы простенок-стяжек. Подобная конструктивная особенность при исследовании укреплений древнерусских городищ ранее не фиксировалась. Единственным известным аналогом является входящий в систему Змеевых валов Дорогинский вал (район р. Ирпень).7 По мнению М.П. Кучеры, такие широкие клети с простенками-стяжками могли удерживать небольшую насыпь с довольно высокими оборонительными стенами.

Находки, обнаруженные в насыпи раннего вала (фрагменты гончарной керамики, наконечники стрел, бусы), относятся к тому же периоду, что и подстилающий её основание слой. Обращает на себя внимание тот факт, что синхронные материалы были выявлены В.Я. Руденком при шурфовке останца вала под зданием Коллегиума в 2004 г.8 Это позволяет сделать вывод, что вся северо-западная линия укреплений Черниговского детинца сооружается не позднее Х ст. одновременно или в близкие отрезки времени. В таком случае, уже тогда территория Черниговского кремля достигает максимальных размеров – 16 га . Необычная конструкция вала может быть связана со стремлением возвести мощные укрепления с наименьшей затратой сил в сжатые сроки. Пока не совсем ясно, каковы причины столь масштабного строительства, возможно они не нашли отражения в дошедших до нас письменных источниках.
Безусловно, не вся окруженная оборонительными сооружениями территория активно использовалась. Слой ХІ в., перекрывающий горизонт Х в. на исследованном в 2006 г. участке, незначителен по мощности и слабо насыщен находками. Постройки этого времени немногочисленны.

Границы следующего, более позднего по времени возникновения слоя, прослеживаются очень чётко. Он формируется в период сооружения на прилегающем с северо-востока участке детинца в 70-е гг. ХІ в. церкви-усыпальницы.9 Наличие этого, связанного с перепланировкой территории и строительством храма слоя, было отмечено В.П. Коваленко во время исследования усыпальницы в 1985 – 1986 гг.10 Как можно заключить, в ходе перепланировки существующая застройка была нивелирована, поверхность засыпана грунтом и песком высвобожденными, вероятно, при устройстве котлована под здание храма. Этот слой засыпки равномерно залегал на юго-западной части исследованного участка и примыкал к насыпи вала. Почти по всей площади его перекрывали напластования строительного мусора (обломки плинфы и шифера, шиферная крошка). На участке, удалённом от стен “усыпальницы” к югу примерно на 50 м, в слое строительного мусора обнаружены остатки разбитых шиферных плит, судя по формату и характерным следам обработки – детали гробниц (рис. 11). Вероятно, они связаны с усыпальницей и , возможно, являются производственным браком.

Рис. 11. Разбитая шиферная плита (раскоп 2, 2005 г.).

Со временем переноса княжьего двора к берегу р. Стрижень можно соотнести второй строительный горизонт вала, который перекрывает культурные напластования ХІ в. на прилегающем к оборонительной линии участке. Бревенчатые стены клетей этого горизонта практически не сохранились. Прослеживаются их следы (на высоту 3 – 4 венцов) в верхнем, повреждённом перекопами и частично спланированном, ярусе насыпи. Определить конструктивные особенности клетей этого периода не представляется возможным. Судя по всему, верхушка старого вала была срезана, и поверх неё воздвигли новые клети, увеличив тем самым высоту насыпи за счёт досыпки. Возможно, объем фортификационных работ этого времени мало уступал предшествующему.

В ХІІ в. на ограниченной валом территории формируется плотная усадебная застройка. В ходе раскопок 2005 – 2007 гг. удалось исследовать несколько хорошо сохранившихся котлованов жилых и хозяйственных построек данного периода. Некоторые из них впущены в подошву сильно оплывшей насыпи раннего вала. Особо следует отметить конусовидный котлован башнеобразного сооружения, расчищенный на участке неподалёку от позднесредневековых Погорелых ворот (рис. 12).

Рис. 12. Котлован башнеобразной постройки ХІІ ст. (раскоп 1, 2006 г.).

При исследовании напластований горизонта ХІІ в. собрана значительная коллекция разнообразных находок (рис. 13). Наиболее интересные из них обнаружены в двух сгоревших постройках. Заполнение первой, находившейся вблизи от западного угла церкви-усыпальницы, содержало разнообразный инвентарь (среди прочего: железные панцирные пластины, обломки стеклянных кубков с расписным многоцветным растительным орнаментом). Здесь же был найден осколок расписного витражного стекла (рис. 14) с изображением человеческого лица (бровь, глаз, нос). Этот фрагмент, скорее всего, связан с находящимся рядом храмом.

Рис. 13. Костяная лопаточка из слоя ХІІ ст. ( раскоп 3, 2006 г.).

Рис. 14. Осколок расписного витражного стекла из постройки ХІІ ст. (раскоп 2, 2006 г.).

Другой интересный объект – часть разрушенного перекопами жилища в заполнении которого сохранились разнообразные изделия из дерева (ведро, тарелки и т.д.) и растительного волокна (верёвки, ткань). Здесь найден комплекс предметов, связанных с прядением и ткачеством: пряслица, трепала, волокна льна и т.п.11 (рис. 15, 16). Обращают на себя внимание детали горизонтального ткацкого станка – батаны (берда). Это первая находка берда домонгольского времени на территории Поднепровья, и, насколько известно, пока единственная для Древней Руси (находки из Старой Ладоги, по мнению О.И. Давидан, не могут быть безоговорочно отнесены к таковым).12

Рис. 15. Фрагменты деревянной тарелки и берда в заполнении постройки ХІІ ст. (раскоп 4, 2006 г.).

Рис. 16. Пряслице и растительное волокно из заполнения постройки ХІІ ст. (раскоп 4, 2006 г.).

Вероятно, оба упомянутых комплекса погибли во время событий 1239 г., одновременно с постройками расположенного рядом княжего двора и храма-усыпальницы.13

Таким образом, полученные в ходе охранных работ 2005 – 2007 гг. на территории Черниговского детинца материалы не только позволяют скорректировать схему развития города ІХ – ХІІІ вв., но и дают ценную информацию для изучения его хозяйства и культуры. Несмотря на то, что Чернигов относится к числу наиболее изученных древнерусских городов и является объектом многочисленных публикаций, новейшие исследования позволяют уточнить многие устоявшиеся оценки.

Ссылки

1. Черненко О.Є. Казаков А.Л. Охоронні дослідження на Чернігівському посаді // Археологічні відкриття в Україні 2002 – 2003 рр. – К., 2004. – С. 62; Моця О.П., Черненко О.Є., Казаков А.Л., Сорокін С.О. Охоронні археологічні дослідження в Чернігові в 2003 р. // Археологічні відкриття в Україні 2002 – 2003 рр. – К., 2004. – С. 233; Моця О.П., Черненко О.Є., Казаков А.Л., Сорокін С.О. Охоронні археологічні дослідження в м. Чернігові у 2004 р. // Археологічні дослідження в Україні. – К., 2006. – С. 32 – 33; Моця О.П., Черненко О.Є., Казаков А.Л., Сорокін С.О. Охоронні археологічні дослідження в м. Чернігові у 2005 р. // Археологічні дослідження в Україні. – К., 2006. – С. 293 – 295.
2. Карнабед А.А. Отчёт об архитектурно-археологических исследованиях в зонах охраны памятников архитектуры Черниговского государственного архитектурно-исторического заповедника в 1986 г. – НАІЗ “Чернігів стародавній”. – КН 735; Карнабед А.А. Отчёт об охранных архитектурно-археологических наблюдениях и работах в 1988 г. – НАІЗ “Чернігів стародавній”. – КН 945; Карнабед А.А. Отчёт об архитектурно-археологических исследованиях и охранных наблюдениях в зонах охраны памятников архитектуры Черниговского государственного архитектурно-исторического заповедника – НАІЗ “Чернігів стародавній”. – КН 946; Карнабед А.А. Звіт про археологічні дослідження на території Чернігівського дитинця і Єлицького монастиря. – НАІЗ “Чернігів стародавній”.– КН 948/1–2.
3. Черненко О.Є., Казаков А.Л. Звіт про охоронні археологічні дослідження на території Чернігівського дитинця в 2005 р. (вул. Горького 6-А, “Вал”). – НА ІА НАНУ.
4. Рыбаков Б.А. Древности Чернигова // МИА. – 1949. – № 11. – С. 13 – 14, 60, 67; Мезенцев В.І. Про формування міської території давнього Чернігова // Археологія. – 1980. – № 34. – С. 55; Коваленко В.П. К исторической топографии Черниговского детинца // Проблемы археологии Южной Руси: Материалы ист.-археолог. Семинара “Чернигов и его округа в ІХ – ХІІІ вв.” – К., 1990. – С. 20.
[B]5. [/B]Коваленко В.П. К исторической топографии... – С. 18.
6. Штакельберг Ю.И. Глиняне диски из Старой Ладоги // АСГЄ. – №4. – 1962. – С. 109 – 115.
7. Кучера М.П. Змеевые валы Среднего Поднепровья. – К., 1987. – С. 103 – 106, 123.
8. Информация о результатах исследования предоставлена В.Я. Руденком.
9. Коваленко В.П. Раппопорт П.А. Новый памятник византийского зодчества на Черниговском детинце // Южная Русь и Византия. – К., 1991. – С. 142 – 157.
10. Коваленко В.П. К исторической топографии... – С. 20.
11. Исследование археологической органики, в т.ч. деталей берда было проведено Т.Н. Крупой.
12. Давидан О.И. Ткани Старой Ладоги // АСГЭ. – 1981. – № 22. – С. 112 – 113.
13. Коваленко В.П. К исторической топографии... – С. 22.

начало

Вероятно, центральным персонажем каждой из этих групп был один из чиновников, сидящих в почти не сохранившемся верхнем ярусе на коврике (сидящие там люди изображались лицом к зрителю, тогда как нижние персонажи на ковриках – спиной). В левой группе этот главный персонаж, видимо, находился за небольшой конструкцией из прутьев (то есть выше и правее персонажа 31). К нему, вероятно, шествует впереди китайских послов сохранившаяся лишь в нижней части пара фигур 33-34. Упомянутую конструкцию из прутьев (служившую как бы «подходом» к одному из главных лиц) окружают сидящие симметрично два мужчины в желтых халатах и с красными платками (фигура 32 и 31б правее нее), также показанные анфас. Видимо, светло-желтый цвет халатов у тюрков с высоким статусом означает, что они расшиты золотой парчой. В летней резиденции западнотюркского кагана 200 аристократов из его свиты, по данным Сюаньцзана, носили такие халаты, а рядовые воины - халаты из полотна (Chavannes, 1903, p. 194). Показательно, что желтый цвет халатов отмечен также у двух фигур в парах стоящих “церемонимейстеров”, которые непосредственно или через переводчика беседуют с группами послов (фигуры 5, 19).

Правая группа сидящих имеет иную композицию, образуя горизонтальную линию. Она ограничена справа особым сооружением из “знамен и барабанов” (аналогии у средневековых кочевников см.: Mode, 1993, S. 28-29, Abb. 8-9). Перед ним сидят на пятках, поджав ноги без ковриков, держа вертикально спину и опустив руки на колени два персонажа (42 и 42а выше его); как и в случае с парой фигур 35 и 36, это отнюдь не свидетельствует об их более низком статусе. Если остальные смотрят друг на друга парами (фигуры 37 и 38) или жестикулируют между собой по трое (фигуры 39, 40 и 41), то эта пара смотрит на остальных. Их также отличают от остальных кольца на мизинцах (вероятно, они носились на обеих руках); то же видим у левого в одной из пар стоящих чиновников-распорядителей – фигуры 18.

Возможно, самое низшее место в должностной иерархии изображенных тюрков занимают три идущих цепочкой вверх (к правой группе сидящих) чиновника 15, 16, 17. Их добавили позже, сократив цепочку из шествующих китайских послов. Прорисовки 1978 г. выявили у них носимые, как у прочих тюрков, мечи (в публикации Л.И. Альбаума они выглядели безоружными). Однако лишь они из всех изображенных, видимо, имеют пояса не с золотыми/позолоченными, а с серебряными (?) бляшками-накладками (фигуры 15 и 17 не окончены и недокрашены, но в отношении фигуры 16 это можно сказать более определенно). Гривны, вероятно, также отсутствуют (И.А. Аржанцева и О.Н. Иневаткина, правда, допускают, что они всегда скрыты воротом). Все трое носят по 4 косы, а не пять или три, как другие. Халаты названных персонажей по декору не отличаются от остальных тюрков, но имеют узкий стоячий ворот.

Рис. 10. Женский костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв.: 1 – Хочо, христианский храм (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – Шорчук, пещера VII (Bussagli, 1979, p. 93); 3 – Безеклык, храм 9 (Bussagli, 1979, p. 107).
Fig. 10. The female costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc.: 1 – Chotcho (Qoo), Christian temple (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – Shorchuq (Soruq), cave VII (Bussagli, 1979, p. 93); 3 – Bдzдklik, temple 9 (Le Coq, 1913, Taf. 30).

Проведенный нами анализ позволяет достаточно определенно выделить в афрасиабских росписях на основании места в композициях, атрибутов и деталей костюма следующие социальные группы тюрков.

Персонаж 36 в голубом халате, размещенный в центре композиции западной стены, развлекаемый музыкантом и т.п., наиболее разумно считать главным представителем кагана Ашина Буженя в Самарканде - тудуном, отвечавшим, кроме прочего, за сбор дани в городе и окрестностях. Ножны меча этого персонажа остались незакрашенными, но я не исключаю, что они были, в отличие от других тюрков в Афрасиабе (и подобно изображенным здесь же ножнам аристократов чаганианцев и согдийцев) позолоченными. Интересно, что у наиболее знатных лиц среди тюрков и согдийцев отсутствует сумочка справа у пояса (упомянутая фигура 36; южная стена, фигуры 1-4).

Группа 1. Персонажи, размещенные в паре стоящих чиновников справа (фигуры 6, 9, 27, говорящие через переводчиков с членами посольств (фигура 27: на одежде написана речь посла Чаганиана). Держат клюшку для придворной игры в конное поло (фигуры 19 и 27). Носят золотую гривну без каплевидной подвески, ременной пояс с рядом крупных круглых блях с ободком и сумочки квадратной формы (фигура 6). Серьги – обычные, с шаровидной подвеской (фигура 6) или же в форме листка (фигура 19). В числе подвесок пояса – крупный прямоугольный удлиненный футляр для писчих принадлежностей (фигура 6). Есть все основания отнести этих лиц к привилегированному слою древнетюркского аристократического сословия «бег». Судя по росписям, на поясе персонажа 6 имелось около 30 золотых накладок. Вспомним, что, например, по эпитафиям ряда бегов из Тувы, на их поясе крепилось до 40-50 золотых накладок (Добжанский, 1990, с. 78).

Рис. 11. Женский костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. по изображениям из Хочо (по Яценко, 2000, табл. 68 и 57/4):
1, 4 – рисунки на ткани; 2-3 – руины К (стенные росписи); 5 – христианский (несторианский) храм у восточных ворот (все – по А. Лекоку).
Fig. 11. The female costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 68 and 57/4).

К аристократам можно без особых сомнений отнести своеобразного персонажа из другого зала III, где живопись плохо сохранилась (Альбаум, 1975, табл. V) (рис. 9). Отметим прежде всего пояс, инкрустированный драгоценными камнями, единственный для тюрков Афрасиаба случай изготовления халатов целиком из шелковой сасанидской полихромной ткани, необычное для Афрасиаба количество кос (не менее 6) и точильный камень в парадном футляре, подвешенный к поясу (сравн. у фигуры 6 в группе 1). Бляшки пояса этого мужчины также не свойственны другим самаркандским тюркам: они ромбовидные. В этом наборе каждая такая накладка окружена с двух сторон двумя парами мелких круглых бляшек (Альбаум, 1975, табл. V) (Рис. 8, 23). Все сказанное об этом персонаже заставляет думать, что он относится не к южной группировке тюркских племен Западного каганата - нушиби (которая в VII в., за исключением 641-642 гг., контролировала Согд и доминировала в Каганате), а к его второй северной группе племен дулу. Действительно, именно на землях дулу в Чимкентской области Казахстана, у села Ванновка найдено каменное изваяние VII-VIII вв., на котором изображены те же ромбовидные бляшки пояса, те же 6 или 7 кос у знатного мужчины и т.д. (Чариков, 1989, рис. 2, 1; 3, 1-2). Сходные ромбовидные бляшки на поясе позже, с IX в. документированы у уйгуров Турфана (Grьnwedel, 1912, рис. 56, 664); см. также аналогию: Аржанцева, 1987, рис. 8 , 13-14.

Группа 2. Персонажи с круглыми сумочками, с 5 косами, с кольцом на одном пальце. Это тюрки из групп сидящих – левой, центральной и правой (фигуры 28-31, 35, 37-40, 42). К ним относятся также “левые/задние” в парах стоящих чиновников (фигуры 5, 18, 26?). Во втором случае эти люди имеют дополнительно золотые гривны (с каплевидной подвеской) и наборные пояса с гораздо большим числом мелких круглых накладок (за счет того, что ближе к концам пояса дополнительно крепились несколько накладок в форме соединенных четырех кружков). Замечу, что все три типа накладок поясных наборов лиц этой группы представлены и в синхронном “эталонном” тюркском могильнике Кудыргэ на Алтае). Мужчина из погребения 11 в Кудыргэ с аналогичным по декору группе 2 поясу предположительно характеризуется как воин, выдвинувшийся благодаря личным заслугам (Добжанский, 1990, с. 74). По-видимому, все персонажи этой группы можно отнести к привилегированной части основного сословия древнетюркского сословия – воинов (эр).

Рис. 12. Костюм уйгуров Синьцзяна IX-XII вв. (по Яценко, 2000, табл. 69):
1 – Турфан (покупка); 2 – Безеклык, храм 6; 3 – Безеклык, пещера 19; 4 – Безеклык, храм 9; 5 – Шорчук, пещера 7; 6 – Муртук (ткань).
(1 – по «Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье», т. 3, М., 1995; 2-4 – по А. Лекоку; 5-6 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 12. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 69).

Группа 3. Персонажи 15-17 с четырьмя косами и, возможно, без гривен. Наборные пояса украшены, видимо, серебряными накладками. В этих людях также трудно увидеть низшую категорию рядовых воинов из-за их присутствия на парадном приеме, украшенных сасанидскими шелками халатов и самого наличия наборных поясов. Дело в том, что из известных не ограбленных раннетюркских “всаднических“ погребений наборные пояса обнаружены лишь в каждом втором (Добжанский, 1990, с. 73).

В заключение обзора костюмного комплекса согдийских тюрков отметим дополнительно несколько его особенностей.

Во-первых, даже знатные тюрки группы племен нушиби в Самарканде одежду, целиком сшитую из полихромных сюжетных шелков, не носили, так как это противоречило их эстетическим нормам (исключение – описанный выше персонаж из другого зала III, относящийся, видимо, к группировке дулу из Семиречья). Подобные ткани использовались лишь для окаймления, а основной фон одежды был одноцветным и ярким (красный, желтый, голубой, белый). Судя по сообщениям Сюаньцзана, это касалось даже западнотюркских каганов (Chavannes, 1903, p. 194). Во-вторых, у одного персонажа правой части западной стены (фигура 19) верхняя одежда - желтый халат - подвернута вниз, вокруг пояса, и под ней мы видим нераспашную рубаху с горизонтальным воротом и высокой манжетой без декора (Рис. 8, 13). Подобное подворачивание одежды в жаркую погоду, видимо, было в рамках приличий, так как этот персонаж носит халат таким способом на официальном приеме (такая манера известна и на китайских изображениях халатов тюркского облика: Northern Qi Tomb, 1990, p. 8, fig. 8); то же можно сказать и о приспускании халата с правого рукава у главного персонажа 36. В-третьих, у двух знатных сидящих персонажей в красных халатах (фигура 39 на западной стене и персонаж в зале III: см.: Альбаум, 1976, табл. V) каждая из кос в нижней части украшена в 3 яруса крупными бусами из обычных для раннесредневековой Средней Азии лазурита (или бирюзы) и горного хрусталя (?) (Рис. 8, 4) (26). Частично просматривается такое украшение и у фигуры 18. Самаркандские тюрки при этом не носят бород и имеют короткие (не «вислые») узкие усы. В-четвертых, обувь у тюрков остроносая, со скроенной отдельно и высоко пришитой подошвой (фигура 42) (Рис. 8, 18). В-пятых, кожаные поясные ленты у тюрков короткие (в отличие, например, от чаганианских послов – фигур 2, 3, 4 – на той же западной стене, чаганианцев же и согдийцев на южной стене – фигур 9, 11 - у которых они дважды охватывают область таза). Упомянутый персонаж из зала III носит пояс с накладными бляшками (они на таблице у Л.И. Альбаума не окрашены, но, надо полагать, они должны быть золотыми/золочеными), которые инкрустированы маленькими круглыми вставками из тех же лазурита и жемчужин (?). Несомненно, что тюрки представлены (как и на панелях более ранних гробниц Северного Китая) в костюме теплого сезона (здесь нет описанных Сюаньцзаном для тюркских чиновников и воинов халатов на меховой подкладке и головных уборов).

Рис. 13. Мужской костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. из Хочо: 1 – христианский храм (Le Coq, 1913, Taf. 7a); 2 – деталь знамени (Bussagli, 1979, p. 105); 3 – манихейская «икона» на ткани (Le Coq, 1913, Taf. 3b).
Fig. 13. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. from Khotcho/Qoo.

По поводу распределения сюжетов сасанидских шелков у персонажей с росписей Афрасиаба замечу, что у представителя как согдийцев, так и чаганианцев в каждой из сцен (на южной и западной стенах) орнамент основного фона таких тканей никогда не повторяется. В некоторых случаях можно предполагать особое символическое значение полихромных шелковых тканей с тем или иным конкретным сюжетом. Например, нетрудно заметить, что ткани с изображением крылатого коня (27) образуют основной фон одежды лишь у одного лица - предполагаемого царя Самарканда (южная стена, фигура 3), а у главного тюркского персонажа 36 на западной стене (предполагаемого каганского тудуна) лишь они образуют кайму его одноцветного голубого халата. Ткань с этим сюжетом использована для украшения костюма центральной группы стоящих тюркских чиновников (фигуры 5, 6), встречающих основные посольства из Китая и Чаганиана. Именно этот сюжет украшает халат загадочного персонажа – единственного из изображенных в соседнем зале III и единственного из тюрков, одетого целиком в полихромную ткань.

4. Костюм уйгуров Синьцзяна (Восточного Туркестана) последней четверти IX - XI вв. был ранее рассмотрен мною в специальном разделе главы по костюму 4-го тома коллективной монографии «Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье» (Яценко, 2000, с. 367-382; табл. 64-69) (28). Уйгуры (кит. хуэйхэ или хуэйгу) вначале создали свой каганат в Монголии (744-840 гг.), но затем были побеждены бывшими данниками – кыргызами, бежали на нынешний запад Китая (Синьцзян) и с 874 г., разбив тибетцев, создали здесь новое государство. Уйгуры проживают в этом районе и по сей день, образуя одно из крупнейших национальных меньшинств Китая. Еще в Монголии этот тюркский народ принял манихейскую веру (а вскоре в основном перешел до XV века в буддизм) и стал использовать вместо рунического письма алфавит на основе новосогдийского.

Рис. 14. Мужской костюм уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. и раннего тюрка (6) на стенных росписях (по Яценко, 2000, табл. 67 и 63/2):
1 – Безеклык, храм 9; 2 – Безеклык, храм 2; 3 – Муртук; 4 – Шикшин, пещера 11; 5 – Безеклык; 6 – Кызыл, пещера Майи.
(1 – по А. Лекоку; 2 – по А. Габен; 2-3, 5 – по А. Грюнведелю; 4 – по С.Ф. Ольденбургу).
Fig. 14. The male costume of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 67 and 63/2).

Чем же интересен костюм раннесредневековых уйгуров для современных исследователей? Прежде всего, это обилие детализированных полихромных женских изображений (рис. 10-11; 12, 4-6; 16, 1-9; 17, 1-7) (более ранние цветные образы тюрков представляют практически исключительно «мужской мир»). Обычно девушки-уйгурки, как сообщает «Удай Шицзы», «собирают волосы в пучок размером в 5-6 пунь и покрывают его красной косынкой из плотного шелка, а когда выходят замуж, то прибавляют фетровую шапочку» (Малавкин, 1974, с. 45). Из женских головных уборов особенно интересен «су-му-чже» аристократок, который, по данным «Сунши», использовался уйгурками в и ритуальных представлениях (Там же, с. 89, 168). Это плоская красная лаковая шапочка, соединенная с двумя косичками, повязанными вверху бантом. Волосы при том собирались по бокам в два больших узла, обтянутых черной газовой тканью с вышивкой в виде фениксов/фэнхуан и облаков; сзади иногда свисала до земли красная лента (рис. 10, 3; 11, 3;12, 4; 16, 7-9). У одной из уйгурок-христианок в несторианском храме у восточных ворот Хочо (кон. IX в.) видим интересный убор в виде сложно и оригинально повязанной «чалмы» (рис. 10, 1; 11, 5). Аналогичный убор известен и на тюркском мужском изваянии из Алтан-Сандала в Монголии (Nowgorodowa, 1980, S. 246), и у нас нет оснований связывать его происхождение у тюрков с арабским исламским влиянием (29). Не менее интересен факт сохранения уйгурскими женщинами еще в начале ХХ века двух типов уборов, документируемых в материалах раннесредневековой Уйгурии (Чвырь, 1990, табл. VIII, 2; XII): в форме уплощенного с полюсов шара (тип 6 по Л.А. Чвырь) в росписях Кириша (Le Coq, 1925, Taf. 42, 43) (рис. 17, 2) и полусферических шапочек, скроенных из четырех долек (тип 1 по Л.А. Чвырь, в поздних вариантах затканы золотой парчой) (последняя в виде подлинного артефакта происходит из развалин Хочо, и на ее лобном секторе вышит оберег – сидящее буддийское божество: Le Coq, 1913, Taf. 63) (рис. 17, 5).

Рис. 15. Обувь и пояса уйгуров Синьцзяна IX-XI вв. (по Яценко, 2000, табл. 66):
1, 4-5, 7-8, 10-14 – стенные росписи; 9, 15 – рисунки на ткани; 2, 3, 6 – обувь из тканей и войлока; 10 – типы бляшек наборных поясов (по росписям).
Известные пункты находок: 1-4, 6 – Хочо; 7 – Шикшин, пещера 11; 8 – Муртук; 9 – храм Яр-Хото; 11, 13 – Безеклык, храм 9; 14 – Хочо, руины К; 15 – Хочо, храм Z.
(1-6, 9-14 – по А. Лекоку; 7 – по С.Ф. Ольденбургу; 8 – по А. Грюнведелю; 15 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 15. Foot gear and belts of Uygurs from Xinjiang of the 9th -11th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 66).

Во-вторых, это преобладание одноцветных (красных) одежд (они могут иметь желтую или красную кайму, шиться из тканей с цветочным орнаментом, но на красном фоне) (30); в то же время, все представители знати разных рангов в определенных ситуациях бывают одеты в одежду из полихромных тканей (вероятно – обычно из высококачественной местной парчи). Важнейшим рубежом в истории уйгурского костюма стал XII в., когда, судя по китайским источникам (Малявкин, 1974, с. 92) и изобразительным материалам (см., например, изображение уйгурского князя в пещере 409 в Дуньхуане: Dunchuang Institute.., 1983, pl. 109), в нем стал преобладать черный цвет (31).

В-третьих, большое разнообразие причесок и головных уборов уйгуров обоих полов (рис. 16-17) отражает не только социальную иерархию, но и сложный родоплеменной состав турфанской Уйгурии. Наши исследования показали, что наиболее важным визуальным символом принадлежности к той или иной ступени общественной иерархии у мужчин всех шести социальных групп знати был тип головного убора (он часто подвязывался у подбородка красным шнурком) (Яценко, 200, с. 369-372). Для высшей группы (после самого правителя-идикута) – членов каганского клана и других знатнейших родов и, в том числе, министров, был характерен сложнопрофильный высокий островерхий убор красного или желтого цвета (он также мог покрываться пестрой тканью). Их пояс, сплетенный из зеленой тесьмы, украшен редко нашитыми крупными круглыми золотыми бляхами с ободком (к нему подвешивались, среди прочего, с боков две сумочки и два пенала-калямдон для писчих принадлежностей); наплечная одежда – глухо застегнутые халаты до пят из полихромной ткани с красным фоном и рукавами много длиннее руки (за исключением молитв и ритуальных танцев, такие рукава у уйгуров не распускались, а носились, собранные у запястий пуговкой); обувь – высокие черные или белые сапоги; прическа – с 4-6 весьма длинными косами и небольшой бородкой (часто – раздвоенной) (рис. 13, 1; 14, 2; 15, 11; 17, 10).

Рис. 16. Прически и головные уборы уйгуров Синьцзяна IX-XIV вв. (по Яценко, 2000, табл. 64):
1, 3-16, 18-19 – стенные росписи; 2, 15, 19-21 – рисунки на ткани; 17 – манихейская книжная миниатюра.
Известные пункты находок: 1 – Безеклык, пещера 37; 3 – Безеклык, храм 9; 4 – Безеклык, храм Z; 5 – Хочо; 6 – Кумтура, пещера 33; 7 – Хочо, храм 7; 8 – Безеклык, храм 12; 9 – Безеклык, пещера 40; 10-11 – Безеклык, храм 9; 12 – Безеклык, храм 2; 13 – Шишкин; 14 – Муртук, пещера 3; 16 – Хочо, храм Т; 17 – Хочо, руины К; 18 – Хочо, руины 4; 20 – Безеклык; 21 – Хочо.
(2-4, 7, 9-12, 14-15, 18, 20-21 – по А. Лекоку; 1, 6, 17, 19 – по А. Грюнведелю; 5, 8 – по А. Габен; 13 – по С.М. Дудину; 16 – по М. Майар).
Fig. 16. Haircut, coiffure and headdresses of Uygurs from Xinjiang of the 9th-14th cc. and Eearly Turk man image (6) (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 64).

Менее значимые персонажи обычно изображаются как распорядители на пирах или участники соколиных охот. Их головные уборы (подвязанные под подбородком) имеют вид полушария; прическа – либо с двумя косами, либо без них с ровно подстриженными надо лбом волосами. Халаты также из полихромной ткани. Поясов они носили, видимо, по два: выше, на талии – красный матерчатый китайского типа, повязанный спереди бантом; ниже – кожаный наборной с 4-6 дополнительными подвесными ремнями) (рис. 15, 9, 12; 17, 18). Две группы мужчин еще ниже рангом обслуживают правителя или людей первой из названных групп (выступают как придворные музыканты, держат над ними опахала и зонты и несут их церемониальные жезлы). Их уборы – трезубая корона на высоком цилиндрическом основании и шапочка с линзовидным навершием черного или белого цвета. В первом случае их наборные пояса также имеют 4-6 дополнительных подвесных ремней (бляшки в форме квадратов или ромбов) (рис. 15, 10, 13; 17, 19). Во втором случае их прически – с одной, двумя или четырьмя косами; они носят простые по оформлению халаты длиной от колен до пят; из двух поясов у одного, по китайскому обычаю, длинные расширяющиеся концы свисают до щиколоток; к другому – ременному наборному - подвешены пенал и сумочка (рис. 12, 2; 16, 10).

В-четвертых, подобно германцам Западной и Северной Европы, в раннесредневековой Уйгурии мужские прически из длинных кос (от 2 до 12; при этом их не соединяли между собой, как у более ранних тюрков) стали привилегией знати, а рядовые мужчины стали носить короткую стрижку и без бороды; одежда простолюдинов короче (до колен) и подпоясана простой веревочкой или ремешком.

Рис. 17. Головные уборы уйгуров Синьцзяна IX-XII вв. (по Яценко, 2000, табл. 65):
1-3, 8, 12-16, 18-24 – стенные росписи; 4-7, 9, 11, 17 – рисунки на ткани; 5 – головной убор из раскопок.
Известные пункты находок: 1 – Безеклык, храм 7; 2 – Кириш, «Пещера с несущими венки голубями»; 3-6, 9, 11, 17, 20 – Хочо; 8 – Хочо, руины К; 10, 12 – Безеклык, храм 9; 13 – Муртук, пещера 3; 15 – Безеклык, зал 11; 16 – Карашар, Мингой; 17, 21 – Турфан (покупка); 18, 19 – Идикутшари, дворец кагана; 22-23 – Шорчук, пещера 7.
(1-5, 7-12, 14, 18 – по А. Лекоку; 13, 15, 19, 20 – по А. Грюнведелю; 17, 21 – по С.Ф. Ольденбургу; 6 – по Н.В. Дьяконовой; 16 – по А. Стейну; 22-23 – по “Along the Ancient Silk Routes”, New York, 1982).
Fig. 17. Headdresses of Uygurs from Xinjiang of the 9th-12th cc. (after Яценко/Yatsenko, 2000, pl. 65).

В-пятых, в целом уйгурский костюмный комплекс IX-XI вв. подвергся заметной китаизации. Она выражалась в использовании китайских тканей, в запахивании халатов направо, в использовании халатов китайского облика с резко расширяющимися рукавами (рис. 13, 3), в ношении обоими полами китайских тканых поясов со свисающими почти до пят длинными, расширяющимися концами (рис. 12, 1-2, 5) и женских, стягивающих грудь, в использовании мужчинами (в том числе – простолюдинами) характерного убора китайских чиновников «путоу», а женщинами – некоторых типов китайских причесок (рис. 16, 1, 5-6), в бытовании туфель и чулок китайского типа, в достаточно широком использовании китайских орнаментальных мотивов.

К сожалению, образы каждой из рассмотренных мною коллекций полихромных изображений ранних тюрков и сегодня содержат еще немало трудно объяснимых деталей, а предложенные здесь трактовки зачастую имеют неизбежно гипотетический характер. В этом плане исследователям костюма предстоит большая работа.

Литература

Азбелев П.П. Сибирские элементы восточноевропейского геральдического стиля // Петербургский археологический вестник. Вып. 3. СПб., 1993.

Альбаум Л.И. Живопись Афрасиаба. Ташкент, 1975.

Аржанцева И.А. К вопросу о символике поясов в древности // Проблемы истории СССР. Вып. XIII. М., 1983.

Аржанцева И.А. Раннесредневековое вооружение Средней Азии. Дисс…канд. ист. наук (рукопись). М.: МГУ, 1986 (Деп. в ИНИОН РАН, № 19918).

Аржанцева И.А. Пояса на росписях Афрасиаба // История материальной культуры Узбекистана. Вып. 21. Ташкент, 1987.

Аржанцева И.А., Иневаткина О.Н. Еще раз о росписях Афрасиаба: новые открытия, которым четверть века // Центральная Азия: источники, история, культура (Отв. ред. Е.А. Антонова, Т.К. Мкртычев). М., 2005.

Ахунбабаев Х. Дворец ихшидов Согда третьей четверти VII в.н.э. на Афрасиабе // Культура древнего и средневекового Согда. Тезисы докладов советско-французского коллоквиума. Ташкент, 1990.

Ахунбабаев Х.Г. Дворец ихшидов Согда на Афрасиабе. Самарканд, 1999.

Беленицкий А.М. Монументальное искусство Пенджикента. Живопись. Скульптура. М., 1973.

Беленицкий А.М., Маршак Б.И. Вопросы хронологии живописи раннесредневекового Согда // Успехи среднеазиатской археологии. Вып. IV. Л., 1979.

Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М., 1950.

Булатова В.А., Шишкина Г.В. Самарканд – музей под открытым небом. Ташкент, 1986.

Вайнштейн С.И. Мир кочевников Центральной Азии. М., 1991.

Добжанский В.Н. Наборные пояса кочевников Евразии. Новосибирск, 1990.

Елеукенова Г.Ш. Очерк истории средневековой скульптуры Казахстана. Астана, 1999.

Ермоленко Л.Н. Могли ли раскрашиваться древнетюркские изваяния? // Степи Евразии в древности и средневековье. Кн. II (Отв. ред. Ю.Ю. Пиотровский). – СПб., 2003.

Ермоленко Л.Н. Еще раз к вопросу о первоначальном виде каменных кочевнических изваяний // Каменная скульптура и мелкая пластика древних и средневековых народов Евразии (Труды Сибирской ассоциации исследователей первобытного искусства. Вып. 3). Барнаул, 2007.

Евтюхова Л.А. Каменные изваяния южной Сибири и Монголии // Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 24. М., 1952.

Иерусалимская А.А. Кавказ на Шелковом пути. Каталог временной выставки. СПб., 1992.

Карамышева Б.Х. К вопросу о культовом значении конных игр в Средней Азии // Прошлое Средней Азии. Душанбе, 1987.

Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века (VII-XIII вв.). М., 1984.

Лобачёва Н.П. Среднеазиатский костюм раннесредневековой эпохи (по материалам стенных росписей) // Костюм народов Средней Азии. М., 1979.

Майтдинова Г.М. Костюм раннесредневекового Тохаристана (по памятникам искусства и археологии). Дисс… канд. искусствоведения (рукопись). Ташкент: Институт искусствознания, 1991.

Малявкин А.Г. Материалы по истории уйгуров в IX-XII вв. Новосибирск, 1974.

Малявкин А.Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии. Новосибирск, 1989.

Мотов Ю.А. Изображение мистерии праздника Михраган в настенных росписях Афрасиабского дворца // История и археология Семиречья (Отв. ред. А.Н. Марьяшев). Алматы, 1999.

Орфинская О.В. Текстиль VIII-IX вв. из коллекции Карачаево-Черкесского музея: технологические особенности в контексте культуры раннесредневековой Евразии. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 2001.

Плетнева С.А. Половецкие каменные изваяния. М., 1974.

Рассудова Р.Я. Материалы по одежде таджиков верховьев Зеравшана // Сборник Музея антропологии и этнографии. Вып. XXVI. Л., 1970.

Робровский В.И. Труды экспедиции Императорского Русского географического общества по Центральной Азии, совершенной в 1893-1895 гг. Ч. I. Вып. 1. СПб., 1900.

Сиань фасянь де Бэй Чжоу Ань Цзе (Северочжоусская гробница Ань Цзе, раскопанная в Сиани) // Вэньу. 2001. № 1 (на кит. яз.).

Степи Евразии в эпоху средневековья (Отв. ред. С.А. Плетнева). М., 1981.

Тайюань Суйдай Ю Хон му циньли чжианьбао (Краткий отчет о гробнице Ю Хона, династия Суй, раскопанной в г. Тайюань, Шаньси) // Вэньу. 2001. № 1 (на кит. яз.).

Фэн Ханьцзы. Ван цзянь му чуту дадай као (Изучение пояса из погребения Ван Цяня) // Каогу. 1959. № 8.

Чариков А.А. Новые находки средневековых изваяний в Казахстане // Советская археология. 1989. № 3.

Чвырь Л.А. Уйгуры Восточного Туркестана и соседние народы в конце XIX – начале XX в.: Очерки историко-культурных связей. М., 1990.

Шер Я.А. Каменные изваяния Семиречья. М, Л., 1966.

Шеффер Э. Золотые персики Самарканда. Рассказ о чужеземных диковинах в империи Тан. М., 1981.

Шишкин В.А. Афрасиаб – сокровищница древней культуры. Ташкент, 1966.

Эршиу ши (Двадцать пять историй). Т. 3. Шанхай, 1956 (на кит. яз).

Яценко С.А. О точной дате и обстоятельствах прибытия посольств, изображенных на росписях Афрасиаба.// “Узбекистан - вклад в цивилизацию. Бухара и мировая культура”. (Тезисы). Вып. 3, часть 1. Бухара, 1995.

Яценко С.А. Раздел 3 «Костюм» // Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье (Том IV). Архитектура. Искусство. Костюм. (Отв. ред. Б.А. Литвинский). М., 2000.

Яценко С.А. Костюм древней Евразии (ираноязычные народы). М., 2006.

Arzhantseva I., Inevatkina O. Afrasiab Wall-paintings revisited: new discoveries twenty five years old // Royal Nawruz in Samarkand. Acts of the Conference held in Venice on the Pre-Islamic Afrasiab Painting (Ed. by M. Compareti, E. de la Vaissиre). Rome, 2006.

Azapray G. Sogdian Painting. The Pictoral Epic in Oriental Art. Berkeley, Los Angeles, London, 1981.

Beckwith C.I. Aspects of the early history of the Central Asian guard corps in Islam // Archivum Eurasiae Medii Aevi. 1984. Vol. 4.

Chavannes E. Documents sur les Tou-kiue (Turcs) Occidentaux // Сборник трудов Орхонской экспедиции. Вып. VI. СПб., 1903.

Cohen B. The Colors of Clay. Special Techniques in Athenian Vases. Los Angeles, 2006.

Compareti M., Christoforetti S. Una tipica festa cinese tra le pitture del VII secolo d. C. di Afrasyab (Samarcanda)? // www. cinaoggi.it/ storio/ tipico-fosto-cinoso.htm (2004).

Compareti M., Christoforetti S. The Chinese Scene at Afrasiab and the Iranian Calendar. Venice, 2007.

Csallany D. Der awarishe Gьrtel // Acta archeologica. T. XIV. Fasc. 3-4. Budapest, 1962.

Dien A.E. The “sa-pao” Problem Re-examined // Journal of the American Oriental Society. Vol. 82, 1962.

Dunchuang Institute for Cultural Relics. Art Treasures of Dunchuang. Hong Kong, 1983.

Fukai S., Horiuchi K. Taq-i Bustan. Vol. III (Photogrammetric elevations). Tokyo, 1983.

Frye R.N. Sasanian-Central Asian Trade Relations // Bulletin of the Asia Institute (New Series). Vol. 7. Bloomfield Hills, 1993.

Grьnwedel A. Altbuddhistische Kultstдtten in Chinsich Turkestan. Berlin, 1912.

Juliano A.L. Chinese Pictorial Space at the Cultural Crossroads // ran ud Anrn. Studies Presented to Boris Il’i Maraak on the Occasion of His 70th Birthday (Ed. by M. Compareti, P. Raffetta, G. Scarcia). Venice, 2006(a).

Juliano A.L. Converging Traditions in the Imagery of Yu Hong’s Sarcophagus: Possible Buddhist Sources // Journal of Inner Asian Art and Archaeology. Vol. 1. Turnhout, 2006(b).

Juliano, A.L., Lerner J.A. Eleven Panels and Two Gate Towers with Relief Carving from a Funerary Couch // Miho Museum, South Wing. Shigaraki, 1997a.

Juliano A.L., Lerner J.A. Cultural Crossroads: Central Asian and Chinese Entertainers on the Miho Funerary Couch // Orientations, Vol. 28, 1997b.

Juliano A.L., Lerner J.A. Monks and Merchants. Silk Road Treasures from Northern China. Gansu and Ninxia, 4th -7th Century. New York, 2001.

Kageyama E. A Chinese Way of Depicting Foreign Delegates Discerned in the Painting of Afrasiab // Iran: Questions et Connaissances. Actes du IVe congrиs europйen des Йtudes iraniennes (Ed. P. Huyse). Paris, 2002.

Laszlo G. Etudes archeologiques sur l’histoir de la societe Avars. Budapest, 1965.

Le Coq A. von. Chotscho. Berlin, 1913.

Le Coq A. von. Bilderatlas zur Kunst und Kulturgeschichte Mittelasiens. Berlin, 1925.

Lerner J.A. Anjia Tomb of Northern Zhou at Xi’an' // Shaanxi Provincial Institute of Archaeology (in Chinese with an English Abstract). Beijing, 2003 (in Chinese with an English Abstract).

Lerner J.A. Aspects of Assimilation: The Funerary Practices and Furnishings of Central Asians in China (Sino-Platonic Papers, 168). Philadelphia, 2005.

Maillard M. Essai sur la vie matйrielle dans l’oasis de Tourfan pendant le Haut moyen вge. Paris, 1973.

Marhak B.I. La thematique sogdienne dans l’art de la Chine de la seconde moitie du VIe siecle // Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. Compur rendus des sйances de l’annee 2001 janvier-mars. Paris, 2001.

Marhak B.I. The Miho Couch and the Sino-Sogdian Works of Art of the Second Half of the 6th Century // Bulletin of Miho Museum. Vol. 4. Shigaraki, 2004.

Mode M. Sogdien und die Herrscher der Welt. Tьrken, Sasaniden und Chinesen in Historiengemдden des 7 Jahrhunderts n. Chr. Aus Alt-Samarqand. (Europдische Hochschulschriften. Reihe XXVIII. Bd. 162). Frankfurt am Main, 1993.

Northern Qi Tomb with Murals on Southern Outskirts of Taiyuan // Wenwu. 1990. № 12 (in Chinese with an English Abstract).

Osmani tarihleri. C.1. Istanbul, 1949.

Rong Xinjiang. Daily Life in Sogdian Colonies along the Silk Road // Bulletin of Miho Museum. Vol. 4. Shigaraki, 2004.

Shaanxi Provincial Institute of Archaeology. An Jia [Qie] Tomb of Northern Zhou at Xi’an' (in Chinese with an English Abstract). Beijing, 2003.

Silvi Antonini C. The paintings in the palace of Afrasiab (Samarkand) // Revista degli Studi Orientali. 63. Roma, 1989.

Trumpelmann L. Das Sasanidische Felsrelief von Drb (Iranische Felsreliefs. B; Iranische Dankmдler B; Lieferung 6). Berlin, 1975.

Yatsenko S.A. The Costume of Foreign Embassies and Inhabitants of Samarkand on Wall Painting of the 7th c. in the Hall of Ambassadors from Afrasiab as a Historical Source // Transoxiana. Nъmero 8. Roma, 2004. - http: // www.transoxiana.org/8 .

Ссылки

1.Некоторые из авторов – специалистов по «археологическому» текстилю подчас утверждают, что только собственно остатки одежды из тканей или кожи в древних погребальных и мемориальных комплексах дают объективную и максимально полную информацию по истории костюма доиндустриальных обществ. Остальные же категории историко-культурных источников (письменные, изобразительные, остатки обильных нашивных украшений из неорганических материалов) объявляются заведомо недостаточно достоверными, ущербными и любые выводы по ним - малозначимыми. С точки зрения этих исследователей, статья по тематике, подобной предлагаемой сейчас читателю, по большому счету лишена смысла. Мне же такая позиция, напротив, кажется непродуктивной; думаю, текстиль как тип «костюмных» источников ничуть не «объективнее» других. Если отбросить сложные современные историософские построения западноевропейских ученых и говорить кратко, то «объективных» источников историко-культурной информации, увы, не существует: любой из их типов заведомо неполон, может вызвать даже у квалифицированного исследователя неадекватное восприятие и привести к серьезным ошибкам. Это относится и к «археологическому» текстилю (который за редкими исключениями, как известно, происходит из погребальных и мемориальных комплексов). Во-первых, остатки текстиля такого рода обычно фрагментированы, и предметы одежды требуют реко

	Сделать стартовой Добавить в закладки