Об авторе

Yatsenko S.A. ANCIENT TURKS: COSTUME IN A COLOR IMAGES
Summary
Three most interesting collections of the color images of Early Turks are analyzed. There are the sarcophaguses and funerary couches of Sogdians and other “Northern Barbarinas” form the Western China of the end of the 6th-7th cc. AD; the wall painting of the “Hall of Ambassadors” in Afrasiab/Samarkand of the 3rd quarter of the 7th c.; the wall painting and painting on textiles of Uygur kingdom in Xinjiang of the late 9th– 11th cc. They give the interesting and partly unique information about the costume of Early Turkic peoples.

Яценко С.А. Стародавні тюрки: костюм на різнокольорових зображеннях.
Резюме
В статье анализируются три наиболее важных коллекции полихромных изображений ранних тюрков сер. VI – X вв.: нагробия согдийцев и других «западных варваров» из Западного Китая рубежа VI-VII вв. н.э., стенные росписи «Зала послов» городища Афрасиаб/Самарканд середины VII в. и изображения буддистов и манихеев – уйгуров Синьцзяна конца IX – XI вв. Они содержат много уникальной информации по костюму ранних тюркских народов.

Резюме
У статті аналізуються три найбільш важливі колекції поліхромних зображень ранніх тюрків середини VI – X ст.: надгробки согдійців та інших «західних варварів» з Західного Китаю рубежу VI-VII ст. н.е., стінні розписи «Залу послів» городища Афрасіаб/Самарканд середини VII ст. і зображення буддистів і маніхеїв – уйгурів Синьцзяну кінця IX – XI ст. Вони містять багато унікальної інформації по історії костюму ранніх тюркських народів.



Костюм раннесредневековых тюркских этносов, начиная с образования Великого Тюркского каганата в 551 г., сыграл немалую роль в истории культуры разных регионов Евразии, в том числе Юго-Восточной Европы, Ближнего Востока и разных частей Центральной Азии. Его простота и удобство на войне и на охоте, символика ряда его аксессуаров (особенно – воинского пояса), орнаментика оказали немалое влияние на многие народы, которые с ними сталкивались. Уже в раннем средневековье тюркские памятники оказались разбросаны на огромной территории от границ Маньчжурии на востоке до Венгрии и Болгарии на западе, от сибирской тайги на севере до пустынных гор Афганистана и предгорий Тибета на юге. К сожалению, собственно остатки одежд для раннего периода истории древних тюрков очень редки и часто фрагментарны (1). Поэтому особую роль играют детализированные образы тюрков в древнем искусстве.

На ранних собственно тюркских изображениях до Х-XI вв. (надмогильные статуи, резьба по кости, петроглифы, художественный металл) мы подчас видим ряд важных деталей оформления костюма, прежде всего – мужского (контуры верхней части наплечной одежды и ее бортов, декор пояса, прическу, гривну и серьги). Однако наиболее интересны для изучения истории костюма обширного раннесредневекового тюркского мира ранние серии детализированных и выполненных в одной традиции полихромных изображений. Наибольшую ценность среди них представляют три: сцены с тюрками Великого Каганата на каменных мраморных погребальных ложах и саркофагах согдийцев и других выходцев из Средней Азии на северо-западе собственно Китая 2-й пол. VI – нач. VII вв., росписи середины VII в. в «Зале послов» Афрасиаба / Самарканда, представляющие тюрков Западного Каганата, и, наконец, разнотипные изображения второго Уйгурского каганата - оседлых уже и перешедших в манихейство, а вскоре в буддизм уйгуров западнокитайского Синьцзяна (Восточного Туркестана) 2-й пол. IX – XI вв. (2). В характерной манере конкретной развитой изобразительной традиции (китайской, согдийской или смешанной) здесь представлены многофигурные сцены с тюркскими персонажами, включающие множество деталей и часто – весьма точную цветопередачу. Всего этого мы, за редчайшим исключением, лишены в собственном искусстве тюрков того времени. К сожалению, названные изображения все еще почти недоступны для большинства исследователей в странах бывшего СССР. В разное время мне приходилось обращаться к данным материалам (Яценко, 2000, с. 296-304; Yatsenko 2004; Яценко, 2006, с. 246-247). В этой статье я хотел бы обратить внимание читателей на «костюмную» ценность таких композиций.


Рис. 1. Раннетюркская каменная статуя «Чингиз-хан» - объект современного религиозного поклонения (республика Тыва, Барун-Хемчикский район, у пос. Бижиктиг-Хая). Фото М.Е. Килуновской, лето 2007 г.
Fig. 1.Early Turkic statue “Chengis-khan” – the object of modern adoration (Tuva Republic, Barun-Khemchik region, near Bizhiktig-Khaya village). Photo of Marina E. Kilunovskaya, 2007.

На собственно тюркских каменных изваяниях (рис. 1) детали тоже были, вероятно, переданы краской, но они со временем стерлись, в результате чего мы видим лишь часть первоначальной картины, утрачивая важную информацию (см., например: Ермоленко, 2003, с. 238); в ряде случаев не без оснований предполагается также надевание на статуи реальной одежды и прикрепление натуральных кос (см.: Ермоленко, 2007, с. 126-128). Между тем, анализ остатков красителей на древней каменной скульптуре – дело отнюдь не безнадежное, хорошим примером чему является научная реконструкция Винценцем Бринкманном первоначальной окраски статуи «троянского» воина-лучника в скульптурной сцене из Второй Троянской войны на фризе греческого храма Афайя на острове Эгина (490-480 гг. до н.э.), хранящейся в зале VII Глиптотеки в Мюнхене (фигура XI, которая на деле представляет лучника вторгшейся в Грецию ахеменидской армии со всеми этнографическими деталями персидского костюма) (ср., например: Cohen, 2006, p. 192).

1. Гравированные и раскрашенные мраморные прямоугольные плиты-панели – деталей саркофагов или символических погребальных лож согдийцев и иногда – представителей иных среднеазиатских этносов из Северного Китая 3-й четв. VI – нач. VII вв., то есть при региональных т.н. Северных династиях и кратковременной общенациональной династии Суй, до 618 г. н.э. (рис. 2).


Рис. 2. Мраморные погребальные конструкции чиновников центральноазиатского происхождения 2-й пол. VI – нач. VII вв. из Северного Китая: 1 – саркофаг Ю Хона (Yu Hong) и его жены, 592 г., г. Тайюань, период династии Суй (Тайюань Суйдай.., 2001, с. 34; рис. 14); 2 – погребальное ложе Ань Цзе (An Qie), 579 г., г. Сиань (бывш. Чанъань), период династии Северное Чжоу (Juliano, Lerner, 2001, p. 226, fig. 4).
Fig. 2. Marble funerary constructions of the officials of Central Asian origin of the 2nd half of the 6th – the beg. of the 7th cc. from Northern China: 1 – sarcophagus of Yu Hong and his wife (592 AD) from Taiyuan, Sui dynasty (after Wenwu, 2001/1, p. 34, fig. 14); 2 – funeral couch of An Qie (579) from Xi’an, Northern Zhou dynasty (after Juliano, Lerner, 2001, p. 226, fig. 4).

Умершие занимали различные посты в местной администрации, в частности, по изволению имперских властей руководили общинами «западных варваров» в должности «сабао»(3). В силу своих обязанностей эти люди совершали также поездки во владения соседних кочевых тюрок, налаживали с ними дипломатические и торговые связи, и в ряде сцен эти эпизоды их биографии представлены во множестве деталей (см., прежде всего: Сиань фасянь.., 2001, с. 4-26, рис. 12; Тайюань Суйдай.., 2001, с. 27-52; Marshak, 2001, p. 228-264; An Jia [Qie] Tomb, 2003; Lerner, 2005; Juliano, 2006a, p. 293-316). Костюм тюркских персонажей на отдельных деталях-панелях обычно расписан по белому фону мрамора лишь немногими красками – красной (два оттенка), черной и коричневой и изредка - также серой и желтой. Сравнение с более поздними сериями изображений тюрков в других регионах убеждает в том, что именно такая окраска отдельных участков (как и оставленный не закрашенным белый фон) отнюдь не произвольна. Этих красок, в самом деле, часто было достаточно, т.к. в раннетюркском костюме в целом преобладали однотонно и ярко окрашенные элементы. Ценной особенностью этих рельефов является разнообразие поз персонажей (чаще – вполоборота или анфас, реже – в профиль или со спины), что дает возможность при изображении одних и тех же лиц на разных панелях представить их гораздо полнее. Своеобразным этническим маркером мужчин-тюрков, отличающим их от других «западных и северных варваров», здесь является, прежде всего, особая прическа в виде нескольких длинных, соединенных кос (4). Разумеется, на этих рельефах с хорошо сохранившейся окраской мы видим, помимо костюма, много других интересных деталей древнейшего тюркского быта (5).

Наиболее интересным среди них в плане обилия материала является мраморное ложе согдийского аристократа Ань Цзе (An Qie) (6) (такие ложа были парными – для мужчины и его (китайской] жены). Судя по надписи, Ань Цзе умер в 579 г. н.э. в г. Чанъань (7); он происходил из пограничного городка Гужань (ныне Увэй в пров. Ганьсу) (Сиань фасянь.., 2001, с. 4-26; рис. 12; Juliano, 2006, p. 295). В период Северных династий это была территория царства Северное Чжоу. Этот чиновник участвовал в дипломатических контактах с тюрками в период правления их самого могущественного кагана Мугана (553-572) и, возможно, даже начала правления Таспара (572-581), заставивших трепетать полмира и ставших, среди прочего, фактическими сюзеренами северных китайских царств (8). Наряду со сценами из «дворцовой» жизни, пиров, охот и путешествий умершего и его согдийских родных и слуг, здесь есть четыре панели с присутствующими тюрками. Похоже, на всех этих «тюркских» панелях ложа фигурирует один и тот же тюркский аристократ (из высшего сословия beq) – администратор одного из прилегающих к Китаю («стране Табгач») владений Каганата (возможно, даже руководитель одного из племен с титулом типа иркин, чор и т.п.) и его доверенный молодой слуга (или сын (?), чиновник более низкого ранга(?)). Б.И. Маршак даже считал изображенного тюркским каганом (Marshak, 2004, p. 25), но для этого, думается, нет серьезных оснований (9). При этом в тех случаях, где тюрки и согдийцы (соплеменники покойного) изображены рядом, последние представлены справа, а тюрки слева - на менее почетной стороне (исключение составляет прием в юрте, где на почетном месте справа от зрителя сидит именно хозяин – тюркский аристократ). Интересно также, что в ряде сцен, когда оба тюрка поднимают руку, это всегда рука левая, а не правая, как у согдийцев (панель ложа Ань Цзе со встречей всадников – его самого и знатного тюрка).


Рис. 3. Встреча Ань Цзе со знатным тюрком (An Jia [Qie] Tomb, 2003, pl. 54) (фото предоставлено Д.А. Лернер).
[I]Fig. 3. An Qie meeting with a noble Turk (after An Jia [Qie] Tomb, 2003, pl. 54).

Наиболее важной представляется панель с двухъярусной композицией (рис. 3), где вверху видим встречу Ань Цзе на охоте (?) вместе с двумя слугами со знатным тюрком-всадником и его слугой (с обеих сторон прислуга пешая). Сцена эта не лишена торжественности: Ань Цзе и тюрк приветствуют друг друга, причем особе внимание мастер уделил металлическим бляшкам наборных поясов и конской упряжи обоих. Пояс тюрка имеет схематично переданные пряжку в виде удлиненного прямоугольника и несколько металлических бляшек-накладок, судя по расстоянию между ними на ремне – не более 12 экз. Вид металла не вполне ясен, т.к. этот участок белой мраморной поверхности не окрашен (видимо, это все же серебро, а не обычные у высшей знати золото или позолота, т.к. при необходимости художник передавал на панелях этого ложа желтый цвет); уже это может указывать на сравнительно низкий статус персонажа (см. ниже о тюрках в Афрасиабе). В нижнем ярусе представлены те же пять человек примерно на тех же местах в композиции, но здесь гравер изобразил пиршество в небольшой беседке (два главных участника сидят на большой низкой лежанке – тахт и играют в кости (?) на складном маленьком столике; стоящий сбоку слуга собирается налить им в чаши вино). Тюрк носит длинные косы (их количество и способ соединения между собой неясны), небольшую окладистую бородку и короткие усы. Он одет в обеих сценах в застегнутый почти доверху и подпоясанный белый халат длиной ниже колен. Последний имеет высокие красные обшлага (но без «классических» для тюрков двух лацканов), такую же довольно широкую линию бортов и подола из красной ткани. Из-под халата в одном нижней сцене выглядывает красная рубаха с узким горизонтальным воротом. Черный ременной пояс затянут слабо пряжкой в форме удлиненного прямоугольника и сидит низко на бедрах; он много длиннее талии и дважды опоясывает район таза. В этой сцене он простой и не имеет металлических накладок. Штаны, не слишком узкие, т.к. подчеркнуты их мелкие складки (цвет их условно передан коричневым, как и лица присутствующих), они заправлены не в обычные для тюрков сапоги и даже не в полусапожки, а в низкие черные туфли (это хорошо видно в верхней сцене).

Наиболее интересной чертой в облике главного тюркского персонажа является халат, украшенный широкой однотипной по оформлению (в данном случае - красной) каймой на высоких обшлагах, по бортам и подолу. Подобный декор верхней мужской одежды эпизодически бытовал еще в ахеменидо-скифское время у ираноязычных народов Степи (см., например: Яценко, 2006, рис. 49, 1), однако в интересующий нас период наиболее точные аналогии ему известны у согдийцев (Там же, рис. 181, 40; 184). Логично полагать, именно от согдийцев (имевших к тому времени колени на обширной территории от Маньчжурии и Северного Китая до Семиречья и игравших немалую роль в азиатском торговом и культурном обмене, а также в политической жизни Великого Каганата) эта декоративная схема стала известна тюркам, и изредка по каким-то причинам использовалась единичными представителями их аристократии (см. также уникальный пока костюм знатного тюрка – единственного персонажа в зале III – соседнем с «Залом послов» в согдийском Афрасиабе – рис. 9).

Второй, менее значимый тюркский персонаж (слуга или подчиненный?) всегда стоит сзади главного (в том числе и тогда, когда последний сидит) и отчасти сознательно заслоняется его фигурой. Он одет в «простой» красный кафтан без декоративной каймы дорогой тканью иного цвета по бортам и обшлагам (имеется лишь коричневая кайма на подоле). Этот кафтан также застегнут почти доверху (его сходящиеся вверху борта плохо читаются на цветных фото, но хорошо видны на китайских прорисовках панели) и чуть короче, чем халат у господина (до колен). Пояс выглядит совершенно иначе, чем у «более значимого» тюрка: он очень узкий и короткий (один раз охватывает район таза), крепко стянут; на ремне накладных металлических блях не видно (хотя, судя по изображению той же пары на панели с приемом тюрок в дома Ань Цзе с танцами, они все же были), но имеются дополнительные свисающие ремни с металлическими наконечниками. Обувь у этого персонажа тоже иная, чем у господина – «классические» тюркские, высокие черные сапоги (это гораздо лучше видно у того же персонажа на уже упомянутой панели с приемом тюрок в дома Ань Цзе); такие сапоги обычно бывали высотой чуть ниже колена и с треугольным выступом под ним: рис. 8, 18).


Рис. 4. Пир Ань Цзе со знатным тюрком и танцы (An Jia [Qie] Tomb, 2003, pl. 63) (фото предоставлено Д.А. Лернер).
Fig. 4. An Qie banquet with a noble Turk (after An Jia [Qie] Tomb, 2003, pl. 63).

Другая панель демонстрирует нам эпизоды приема тех же двух тюрков в доме (?) Ань Цзе (рис. 4). В верхнем ярусе оба главных персонажа сидят на лежанке-тахт, хозяин подносит тюрку бокал вина, последний при этом сложил руки на груди; их развлекают стоящие рядом музыканты; сзади главного тюркского персонажа застыл его подчиненный в позе «руки по швам». В нижнем ярусе эпизод той же пирушки – мужчина танцует под аккомпанемент большого бубна, небольшого струнного инструмента и хлопков в ладоши стоящих рядом слуг. Знатный тюрк здесь одет в кафтан несколько иного облика: при той же длине и иным пропорциях он сшит он из темной ткани, имеет не слишком широкий отложной ворот (похожее видим на изваянии из Сарыг-Булуна, Тува: Степи Евразии, 1981, рис. 17, 1), причем его отвороты, как и широкие обшлага, не выделяются по цвету на общем фоне. Халат распахнут (как и на упомянутом тувинском изваянии) и проглядывает уже знакомая нам красная рубаха. На поясе тюрка здесь также не видно металлических накладок.

На третьей панели изображен лишь один тюркский персонаж – сидящий в собственной юрте аристократ, к которому прибыла согдийская делегация с какой-то миссией во главе с тем же Ань Цзе (кроме него, все поле панели занимают собственно согдийские участники делегации, а тюркских подданных не видно). В отличие от хозяина дома, здесь Ань Цзе, соответственно, размещен уже слева и, видимо, в знак уважения к нему сидит так же, как тюрк – на пятках). На других панелях оружия у главных персонажей не показано, но в юрте у хозяина, повернутого к нам впервые левым боком, видим висящий у пояса кинжал. Здесь облик халата, штанов и обуви тюрка такие же, как в верхнем ярусе сцены с конной встречей (рис. 3), но пояс, в отличие от сидящего рядом Ань Цзе, лишен выделенных цветом бляшек-накладок.

На четвертой панели (сцена пиршества) целом композиция оказывается строго симметричной в плане «этнического представительства»: по два тюрка и согдийца в главной, передней сцене, и по три тюрка и согдийца – в задней. В верхнем ярусе видим своеобразное чествование, видимо, тех же двух тюркских персонажей согдийцами. Здесь тоже строго соблюден принцип «тюрки слева, согдийцы справа». Знатный тюрк сидит анфас в центре лежанки-тахт, его окружают слева тюркский музыкант с инструментом типа лютни и справа – согдийский – с небольшой арфой. Сбоку подходит согдийский же слуга с кувшином вина (его фигура меньше ростом). Оба тюрка здесь сидят, опустив одну ногу вниз с лежанки, а другую поджав под себя; у них видим полусапожки, в которые заправлены штаны (ткань последних украшена редкими горизонтальными линиями из точек) и халаты обычного для описанных сцен типа (у аристократа он явно запахнут налево); главный персонаж с окладистой бородкой приспустил левый рукав, а правую руки прижимает к груди. У тюркского музыканта внизу кос виден полосатый футляр-косник. На заднем плане (в самом верху панели) представлено своеобразное чествование, вероятно, младшего спутника нашего аристократа. Он тоже размещен за его спиной анфас в центре ряда плотно стоящих людей, видных лишь по пояс; слева к нему воздевают руку два тюрка, справа – три согдийца. В нижнем регистре изображены только согдийцы: танцор, которому аккомпанируют два музыканта, и два слуги, несущие питье и закуски.

Комплект панелей другого мраморного расписного ложа рубежа VI-VII вв. попал в Музей Михо (Miho Museum) в японском городе Сигараки; точное место находки могилы, к сожалению, не известно. Они в основном изображают жизнь северокитайских согдийцев в окружении прислуги и китайских жен. На них представлены путешествие в повозке, охота двух знатных всадников со слугами, зороастрийская религиозная церемония “sagdid” и др. Для нас интересна панель, связанная с поездкой умершего в тюркские кочевья. Здесь изображены вверху сидящий в юрте знатный тюрк; вокруг юрты на коврах сидят другие тюркские персонажи (Miho Museum, 1997, p. 250, fig. C; Juliano, Lerner, 2001, p. 309, fig. K) (рис. 5). Ниже помещена сцена охоты конных тюрков в горах на одновременно трех разных крупных животных (!) – барса (?), кабана и оленя. Люди других этносов на панели вообще не представлены. Здесь мы видим много ценных этнографических деталей костюма, причем некоторые из них пока совершенно уникальны.


Рис. 5. Панель мраморного погребального сиденья из музея Михо (Япония, г. Сигараки) (Miho Museum, 1997, p. 250, fig. C) (фото предоставлено Д.А. Лернер).
Fig. 5. Panel of the funerary couch from Miho Museum, (Shigaraki, Japan) (after Miho Museum, 1997, p. 250, fig. C).

В сцене с юртой у ее входа сидят на красном ковре трое подчиненных ее хозяина в позе на пятках. Кроме того, к аристократу, пересекая лужайку слева направо, движутся через равные промежутки два прибывших тюрка, несущих небольшие по размеру (но, несомненно, очень ценные) дары от согдийских купцов или китайской администрации (?). Они только что прибыли: три коня рыжей масти стоят рядом и занимают центр всей композиции панели; один их них принадлежит сопровождающему слуге, который остался при них сзади. Почти все находящиеся перед юртой люди, к сожалению, показаны лишь спиной или почти спиной, за исключением того, кто непосредственно вручает дары (представлен в профиль). Хозяин юрты сидит в ней свободно, раскинув ноги и опираясь на левую кисть. Его халат имеет широкую кайму на бортах и, главное, он запахнут на китайский манер – слева направо (это наиболее ранее достоверное изображение такого рода для тюрков), в то время как «рядовые» персонажи (в частности, это хорошо видно у переднего всадника-охотника) используют обычное для всех древних и раннесредневековых кочевников (вплоть до активной китаизации быта знати восточных тюрков в VIII-IX в.) запахивание справа налево (10). Такая очень редкая в те времена деталь свидетельствует о восприятии этим человеком по неизвестной причине «противоестественного» китайского обычая, с которым тюрки столь упорно боролись в своих восточных владениях именно в интересующее нас время – на рубеже VI и VII вв. Данное изображение наглядно показывает, что беспокойство по этому поводу великого кагана в 590 г. было не напрасным (11). Ткань халата полихромная: фон – белый, но по этому фону ткань украшена горизонтальными рядами из красных дуг. Штаны и рубаха его тоже белые. В штаны заправлены «классические» тюркские черные сапожки с острым выступом ниже колена. У него, как и у остальных тюрков, нет бородки, но есть горизонтальные, очень длинные усы (которые, несомненно, напомажены).

У всех тюрков на этой панели основной цвет халатов либо белый, либо красный. Однако явственно прослеживается более высокий статус лиц в халатах с белым фоном. Во-первых, в него одет сам хозяин юрты. Во-вторых, из сидящих на ковре трех подчиненных персонаж в белом – центральный. В-третьих, у двух идущих с дарами белые халаты видим у двух передних, а красный – у оставшегося сзади их слуги (?). В-четвертых, у охотящихся всадников персонаж в белом представлен спереди. Все эти композиционные «мелочи» в раннесредневековом согдийско-китайском искусстве наверняка были значимыми. У второстепенных персонажей здесь видим сходную (но не идентичную) прическу: несколько кос длиной до таза, соединенных лентой на затылке и каким-то образом также – в нескольких местах ниже (тонкими ремешками?). У идущих отдельные косы специально не выделены. У сидящих же на ковре ни одна голова не видна сзади полностью, однако нетрудно подсчитать, что кос было по пять. Что же касается стоящего при лошадях слуги, то его длинные волосы просто расчесаны и как-то соединены (тонким ремешком?) в самом низу. Пояса у тюрков светлые, не окрашены в черный цвет (из ткани?) и, соответственно, они лишены подвесных ремней и каких-либо подвешенных вещей. Подол доходящих до щиколоток халатов имеет широкую кайму, налицо также широкие обшлага (у первых двух идущих с дарами в белых халатах они, соответственно, красные). Обувь из «второстепенных» в основном видна лишь у заднего всадника: это красные полусапожки с отворотом.

В костюме тюрков «панели с юртой» много интересного и необычного: однозначно почетное место белого цвета в плечевой одежде, оригинальная иерархия деталей причесок, напомаженные длинные горизонтальные усы, облик поясов.

Третий комплекс с такого рода изображениями – саркофаг чиновника Ю Хона (Yu Hong), умершего в 592 г. (вначале краткого периода правления вновь объединившей Китай династии Суй) в г. Тайюань (пров. Шаньси) к западу от Пекина (Тайюань Суйдай.., 2001, с. 27-52). Он также вначале занимал в эпоху Северного Чжоу должность «сабао», а позже отправлялся послом в ряд стран, в том числе такую дальнюю, как сасанидский Иран. К сожалению, здесь сохранились лишь незначительные следы раскраски; поэтому лучше рассматривать изображение по прорисовке в первоначальной китайской публикации. Самого Ю Хона часть современных исследователей считает не согдийцем и, возможно, даже тюрком (см., например: Juliano, 2006b, p. 29), однако оригинальные мифологические сцены на его саркофаге отражают отнюдь не кочевую религиозную шаманистскую традицию того времени, а согдийскую. Здесь представлены на разных панелях встреча божественного всадника в царской короне и нимбе и тот же персонаж, восседающий на троне; пир царя с царицей в окружении персонажей в нимбах и др.; при этом все персонажи имеют костюм с элементами как согдийского, так и персидского сасанидского, возможно – отчасти придворный эфталитский (что было бы не удивительно, учитывая власть эфталитов перед тюркским нашествием как над рядом областей Синьцзяна, так и над Средней Азией и их активное подражание царским регалиям и этикету персидского двора).


Fig. 6. Панель 4 (восточная панель северной стенки) мраморного саркофага Ю Хона (592 г.) из г. Тайюань, пров. Шанси. Сцена охоты тюрка. Прорисовка (Тайюань Суйдай.., 2001, с. 36, рис. 19).
Fig. 6. The marble sarcophagus of Yu Hong (592 AD), panel 4 (northern wall, eastern panel). The hunting scene of Turkic man (after Wenwu, 2001/1, p. 36, fig. 19).

Единственный тюрк изображен здесь на восточной панели № 4 северной стены (рис. 6). Это всадник на верблюде, охотящийся на льва и львицу. Охота явно получается не очень удачной: львица уже вцепилась в зад верблюда и, пока охотник целится в нее из лука, лев вгрызается верблюду в грудь; охотничья собака пытается (но безрезультатно) отвлечь льва. Эта «пессимистическая» трактовка образа тюрка тем более странна, что на двух других панелях сходная охота на львов (того же божественного и царственного всадника на слоне и другого персонажа в нимбе – на верблюде) явно более удачны (см.: Тайюань Суйдай.., 2001, с. 38, рис. 20 и с. 36, рис. 17). Над тюрком-охотником парят две птицы, одна из которых (утка), видимо - своеобразная вестница божества (ее шея повязана ленточкой); эта птица кружит над главным персонажем и в сценах на многих других панелях.

Костюм тюрка представляет немалый интерес. Его длинные волосы (возможно, заплетенные в косы?) соединены в самом низу, на уровне таза (ср. выше персонаж, стерегущий лошадей на панели из музея Михо и ниже – персонаж из «пещеры Майи» в Куче). Довольно узкие штаны заправлены в туфли (ср. выше главный тюркский персонаж на панели со встречей всадников ложа Ань Цзе). Пояс украшен по периметру (в частности - на спине) очень короткими дополнительными подвесными ремнями. Однако особенно интригует его плечевая одежда (точнее, верхнее из двух надетых одеяний). Из-за поворота фигуры спиной неясно, распашная ли она или нет (исходя из тюркской традиции и особенностей быта она должна быть распашной). Хотя эти одеяния и задрались от сидения в седле, ясно, что они были чуть ниже колен.

Верхняя одежда чуть короче на подоле, но имеет короткие (до локтей) рукава, верхняя – чуть длиннее и имеет «обычные» рукава до запястий. Края рукавов обеих одежд и подол нижней украшены фестончатыми выступами (такое оформление рукавов видим и у двух других, «божественных» охотников на иных панелях). Подобное соотношение параметров подола и рукавов верхней и нижней мужской одежды (нераспашной) впервые отмечено еще как характерная этническая особенность выходцев из китайской провинции Ганьсу - юэчжей-кушан (см.: Яценко, 2006, с. 179; рис. 121, 35). В интересующее же нас время верхняя и нижняя нераспашная одежда с такими параметрами встречаются на редких, единичных мужских и женских изображениях Согда (см.: Там же, рис. 181, 49-50 и 182, 19); среди них есть и одно (последнее из перечисленных) изображение с со складчатым (и, возможно – фестончатым) краем рукавов. Однако единственное в Евразии настоящее «царство» одеяний такого типа, включая фестончатый край рукавов, отмечено в совсем другом регионе – в Северо-Восточном Синьцзяне – на родине как древних тюрков, так и (по мнению ряда ученых) эфталитов. Речь идет, прежде всего, о прекрасно документированном настенной живописью буддийских монастырей костюме тохароязычного (индоевропейского) населения оазиса Куча, специально исследовавшемся мною. Только здесь были распространены и подолы и рукава одежд с подобным же фестончатым краем, в том числе – мужских и женских распашных у местной аристократии (Там же, табл. 57, 2 и 58, 9; 59, 2; 60, 5; 62, 3). В окрестностях соседнего оазиса Турфан (древний костюм которого до первой волны китаизации в IV-VI вв. нам, увы, почти не известен) происходило раннее формирование этноса древних тюрков (кит. туцзюэ) до их миграции на Алтай… Оазис Куча рано вошел в состав Тюркского каганата. Кроме прочего, кучанцы к VI в. были знамениты в царствах раздробленного Китая как прекрасные музыканты, танцоры и композиторы.

Еще один очень оригинальный элемент верхней одежды нашего охотника – свисающий с каждого плеча пучок коротких ленточек (судя по левому плечу, их было пять). Этот элемент также был свойственен, прежде всего мужчинам-аристократам… того же оазиса Куча (см.: Там же, табл. 59, 2-3; ); персонажи же из мелкой служилой воинской прослойки носили там подобный пучок только на одном плече (Там же, табл. 60, 1-2). Обычны для мужчин-кучанцев и представленные на рельефе штаны и туфли, а также парадная горизонтальная нагрудная лента (Там же, табл. 59, 1, 3-4). Иными словами, все характерные особенности костюма тюрка на верблюде связаны с оазисом Куча у северо-западных границ тогдашнего Китая (кроме его национальной прически, не документированной в этом оазисе в ранний период тюркского владычества). Перед нами яркий пример воздействия костюмного комплекса одного небольшого, но очень развитого в культурном отношении оазиса на восточном отрезке «Шелковом пути» на какую-то очень небольшую часть тюрков Великого каганата, возможно – лишь от отдельных людей среди них. Механизм этого воздействия пока неясен (политические беженцы? побратимство? дары в виде комплектов одежды, поднесенные в особых обстоятельствах?).

2. Стенные росписи Кызыла (оазис Куча в Синьцзяне, Китай) VI-VII вв. В том же оазисе Куча в известном пещерном монастырском комплексе Мингой в Кызыле имеется т.н. «пещера Майи», живопись датируется сегодня искусствоведами как раз примерно временем Великого Тюркского каганата. Сюжет одной из ее стенных росписей – «Народы мира оплакивают Будду». Она была опубликована, к сожалению, только в черно-белой прорисовке в знаменитой монографии А. Грюнведеля (Grьnwedel, 1912, S. 180, Fig. 415)
(рис. 7).


Рис. 7. Народы мира оплакивают Будду. Фрагмент стенной живописи в «пещере Майи». Кызыл (Мингой), VI-VII вв. (Grьnwedel, 1912, S. 180, Fig. 415).
Fig. 7. The peoples of the World mourn the Buddha. Fragment of the wall painting in the “Cave of Maya”. Qizil (Mingoi), 6th-7th cc. AD (after Grьnwedel, 1912, S. 180, Fig. 415).

Среди серии персонажей в ее верхнем регистре видим и «типичного» с точки зрения кучанского художника, тюрка, изображенного по пояс. Он в порыве скорби наносит на лоб ножом серию царапин. Он идентифицируется как тюрк, прежде всего, благодаря той же прическе из длинных кос (не менее трех), перевязанных шнурком на самом конце. Халат (длина которого неясна) образует узкий отложной ворот (см. выше: знатный тюрк в сцене приема его согдийцем Ань Цзе в своем доме). Очень интересная деталь декора этой одежды, отражающая западные влияния – по одному ромбовидному медальону из полихромной ткани на груди. Это тип позднеримских ромбовидных вставок-клавов, появившихся на туниках под влиянием традиций провинции Сирия во II-III вв. н.э.

Однако подобное размещение парных ромбовидных вставок для раннетюркского костюма – большая редкость. Они известны мне лишь на нераспашном женском платье на одной из «каменных баб» в Семиречье (Шер, 1966, табл. XIX, № 83). Не одна, а две пары таких ромбов видим на груди молящегося купца-иностранца - представителя одного из тюркских этносов, изображенного в IX-X вв. в Безеклыке (Турфанский оазис) (Grьnwedel, 1912, Fig. 566). В ряде случаев известны менее точные аналогии такой декоративной схеме. Это, например, ромбовидная одиночная нашивка, известная на некоторых ранних каменных изваяниях (см., например, экземпляр из Калгутинского могильника, Курчумский р-н Восточно-Казахстанской области: Елеукенова, 1999, рис. 104, 1). Парные нашивки такого облика представлены на изваяниях 2-й пол. XI – нач. XIII вв. европейских половцев. Обычно они украшают накосный покров замужних женщин (Плетенева, 1974, №№ 4, 7, 11, 14, 43, 53, 58, 133, 327, 358, 698, 1092, 1129, 1233, 1234, 1284, 1287, 1300, 1302). Однако на женском платье половцев известна манера нашивать одиночный «ромб» на уровне живота (Там же, табл. 31, № 273), а у мужчин встречены парные нашивки этого типа на рукавах (ниже плеч) (Там же, табл. 12, № 45).

Другой элемент западного происхождения в облике этого тюрка – своеобразные круглые мушки на лице (по одной – на щеках и на подбородке). Нечто подобное мы видим уже в поздней античности (примерно с рубежа н.э.) у лиц обоих полов ираноязычных народов кочевого происхождения – парнов/парфян (здесь такие мушки изображаются у царей, начиная с Орода II (57-38 гг. до н.э.: Яценко, 2006, с. 125) и у юэчжей/кушан (Там же, с. 183). С ними у нашего тюрка совпадает размещение пары мушек на щеках, однако третья размещена на необычном для этих целей участке – на подбородке. Позже у уйгуров, занявших Восточный Синьцзян в конце IX в., мы видим очень разнообразные мушки в форме круга, окруженного маленькими точками, креста, растительного побега, полумесяца или змейки (см., прежде всего: Maillard, 1973, pl. 150b; Яценко, 2000, табл. 64, 3-4); но и у них подобные охранные украшения (как у парфян и кушан) наносились именно на щеки и лоб.

Под халатом тюрка надета рубаха с такой интересной деталью, как довольно высокий стоячий ворот. Халат не запахнут: его полы держатся едва намеченным узким поясом, и совсем не заходят друг на друга. Такая манера встречалась уже на приводившихся выше северокитайских изображениях.

3. Стенные росписи «Зала послов» на городище Самарканда (Афрасиаб) 3-й четверти VII в. н.э. Они были открыты в 1965 г. в центральной части городища древнего Самарканда, называемого Афрасиаб, в домовладении одного из местных вельмож (участок 23, помещение I; отдельная интересная фигура тюрка сохранилась также в соседнем помещении III). Верхний ярус этих росписей (где, судя по логике композиции, изображался главный персонаж – правитель Самарканда), к сожалению, не сохранился, а изображения нижнего были отчасти позже специально повреждены арабскими завоевателями, а еще позже – ямами туалетов. В уцелевшем нижнем ярусе, на наиболее важной для наших целей западной стене зала напротив входа представлена, по мнению В.А. Шишкина и Л.И. Альбаума (которое разделяется и нами), сцена приема тюркскими приближенными согдийского правителя Самарканда Вархумана посольств четырех различных стран, сопровождаемая краткими надписями на согдийском (12). (Маркус Моде считает, что, вопреки сопровождающим текстам, этот прием происходил в резиденции западнотюркского кагана: Mode, 1993, S. 74). Можно допустить, например, что эти посольства прибыли официально для поздравлений с таким важнейшим календарным праздником как весенний иранский Новый Год – Науруз (что предполагалось ранее К. Сильви Антонини: Silvi Antonini, 1989, p. 109-144), подобно тому, как делегации от различных народов посещали правителей ахеменидского Ирана в их новогодней резиденции Парса (Персеполь).

Продолжение, пожалуйста, читайте тут