Сорочан С.Б.
доктор исторических наук,
профессор кафедры истории древнего мира и средних веков ХНУ им. В.Н. Каразина

ОТВЕТ КРИТИКАМ, ИЛИ ГДЕ КОНЧАЕТСЯ НАУКА

Написать эту заметку меня подвигла появившася в 2007 г. книга, созданная коллегами по раскопкам и исследованиям Херсонеса, руководителями украинско-польского проекта “Топография римского и ранневизантийского Херсонеса Таврического” (Национальный за-поведник “Херсонес Таврический” и Университет им. Адама Мицкевича в Познани). Она посвящена публикации результатов исследования редкой византийской крытой цистерны, раскопанной около Владимирского собора в августе-октябре 2002 г. (Херсонесский сборник. Supplement 1. Топография Херсонеса Таврического. Водосборная цистерна жилого дома в квартале VII (IX-XI вв.) / Под ред. А.Б. Бернацки, Е.Ю. Клениной. – Севастополь: Издат. дом “Максим”, 2006. – 240 с.). Отвечали за этот проект с украинской стороны ученый секретарь национального заповедника “Херсонес Таврический”, к. и. н. Е.Ю. Кленина, с польской стороны – археолог, преподаватель Института истории Университета им. Адама Мицкевича в Познани, к. и. н. А.Б. Бернацки. Вели полевые работы заведующий Архитектурно-археологическим отделом заповедника С.Г. Рыжов, член научно-исследовательской группы, на которого, следует подчеркнуть, был оформлен Открытый лист, и коллега из Познаньского университета, Ю. Беднарчик.

Сама по себе задача заниматься такой актуальной темой как топографиия Херсонеса может только приветствоваться, как и публикация результатов исследований. Обычно они запаздывают и иногда подолгу. Поначалу удивило лишь то, что книга вышла под обложкой “Херсонесского сборника”, но без его редакционного совета, и то, что усилия были сосредоточены на публикации материалов пусть необычной, но все же лишь водосборной цистерны, открытой при доследованиях площади около Владимирского собора, а не нескольких значимых храмов, включая знаменитый пятиапсидный, доследованных участниками проекта примерно в то же время в юго-западной части городища. Сквозь это проглядывал не скрываемый факт сенсационности, стремление привлечь внимание к памятнику любой ценой. С этой точки зрения писавшие книгу своей задачи достигли.
Уже из введения к книге я обнаружил, что его авторы, А.Б. Бернацки и Е.Ю. Кленина, обрушились с резкими нападками на С.Г. Рыжова, на заместителя генерального директора по научной консервации к. и. н. Л.В. Седикову, а также на Дж. Картера, профессора Института классической археологии Техасского университета. Суть обвинений, поданых в самом враж-дебном тоне, как самые ужасные откровения, состоит в проявленном названными лицами “абсолютном насилии над основными правами авторов, которые принадлежать исследовате-лям археологического объекта” (с.15). Насколько я понял, само “насилие” состояло в том, что консервацию быстро разрушавшейся, уже раскопанной цистерны с последующей ее за-сыпкой выполнила летом следующего года не украинско-польская, а украинско-американская экспедиция, за что отвечали генеральный директор заповедника Л.В. Марчен-ко и выше названные Л.В. Седикова и Дж. Картер. У польской стороны не было средств для такой консервации и их, как и специалистов, предоставила американская сторона, которая, по мению авторов книги, воспользовалась плодами чужого труда, опубликовав в рапорте не-посредственного исполнителя консервации К. Клира ...результаты собственных проведенных мероприятий (sic!).

Не вдаваясь в детали, замечу, что консервационные, реставрационные работы в Хер-сонесском заповеднике дело необычайно важное, трудное, хлопотное, дорогостоящее, порой порождающее горячие споры по поводу методик и приемов консервации, о чем уже приходилось писать (Сорочан, Крупа 2005, с. 443 - 446). Последовавший ответ на наши методичес-кие по преимуществу замечания подтвердил “запущенность” вопроса и нежелание понимать разницу между программой о намерениях планируемых консервационных работ и реальным отчетом о такого рода работах, снабженным пакетом всей необходимой итоговой докумен-тацией (Бернацки, Кленина, Розпендовски 2006, с.451-460). Но никого еще не обвиняли в том духе, в каком высказались авторы книги о раскопках цистерны. Это звучит столь же странно и несправедливо, как мои претензеии, изложи я их Л.В. Марченко, о проведении со-ответствующих работ на куртинах цитадели Херсонеса, где Харьковская экспедиция, мной возглавляемая, уже много лет ведет раскопки. Не располагая средствами, я могу только бла-годарить руководство музея за помощь, которую оказывают в деле консервации, вывоза от-вальной земли с этого объекта. Упреки тут неуместны. Приоритетные, исключительные пра-ва на обработку материалов того, кто проводит археологические раскопки, от этого никоим образом не умаляются.

Еще более шокирующей оказалась другая страница введения к книге (с.15), посвя-щенная разбору моих соображений, высказанных по поводу крытой цистерны в монографии “Византийский Херсон” (Сорочан 2005, с. 905-907). Видимо, для усиленя эффекта этот ги-перкритический разбор в конспективном виде был еще раз повторен А.Б. Бернацки в приме-чании на с.23 в разделе об архитектуре и конструкции цистерны. Поводом для нападок по-служило то, что, пытаясь создать обобщающее, интерпретационное представление о всех из-вестных памятниках византийской агоры раннесредневекового Херсона, чего до сих пор не делалось, я коротко коснулся этого интересного объекта, входившего в периметр агоры, да-бы попытаться представить его возможное место и роль в системе существовавших на пло-щади храмов и других сооружений. Сведения мои были крайне ограничены: я опирался на результаты предшествующих, очень давних и потому плохо документированных исследова-ний памятников агоры, свои визуальные наблюдения, включая и раскопанной цистерны, ко-торая простояла не засыпанной зиму-весну 2003 г., а также на объемную, на всю полосу газе-ты “Слава Севастополя” (2002. -- №234), статью известного севастопольского журналиста Леонида Сомова о результах раскопок цистерны, которую он написал на основе того, что ему сообщили археологи, видимо, прежде всего С.Г. Рыжов.

А.Б. Бернацки и Е.Ю. Кленина обвинили меня в недостойной поспешности, “откро-венных подтасовках фактов”, в неточностях, “инсинуациях”, причем сделано это было в без-апеляциооном, оскорбительном тоне глумления. Я представлялся читателям неким шарлата-ном, занимающимся ученой фикцией. Слово это не было произнесено, но проглядывало сквозь строки. Первым моим желанием было оставить подобную профанацию на совести ее авторов, не придав большого значения критике, ибо обвинения того и заслуживали. В конце-концов, любой может открыто заявить о своих взглядах, не опасаясь кому-то не понравиться. Но по размышлении я понял, что подобное молчание в силу ipso facto может быт расценено писавшими как мое согласие с таким бессовестным шельмованием и признание некой вины. Ответить следует. Ведь ситуация подана так, будто я, как наглый мелкий воришка, грязная личность, поторпился залезть в карман уважаемого, респектабельного, всезнающего госпо-дина.

Кроме того, за этими действительно инсинуациями, только не с моей стороны, кроют-ся следы давно прослеживаемой опасной болезни, которая набирает силу и грозит превра-титься в эпидемию. Я имею в виду, что одно из главных обвинений состояло в том, что “С.Б. Сорочан не получил ...официального разрешения на использование архивных материалов нашей экспедиции, хранящихся в Национальном заповеднике и Институте археологии НАН Украины” (с.15). Следовало бы уточнить: не получил и не мог получит в силу того, что поле-вой отчет о раскопках цистерны был засекречен как некие “икс-файлы”. Поэтому, действи-тельно, ни одной ссылки на него не было и не могло быть.

Подобное нежелание делиться с коллегами результатами своего полевого труда не-редко прикрывается заявлениями об авторском праве и пожеланием in petto: “А ты попотей на раскопе как я, тогда и будешь претендовать на отчет”. При этом забывается, что речь идет не о пятилетнем праве исследователя на обработку и опубликование обнаруженных им арте-фактов, что никем не оспаривается, а о государственном документе, сданном в государствен-ное учереждение не по доброй воле писавшего, а потому что так оговаривают правила полу-чения Открытого листа на раскопки (см. пункт 5 Положения). И относиться к такому доку-менту по принципу “хочу даю-хочу нет” не приходится. Это выглядит так же странно-необъяснимо как заявление по поводу вышедшей статьи или книги о том, что ее автор (или авторы) не желают, чтобы вышедшим пользовались. Не желаешь – не пиши. Не хочешь, что-бы видели твой отчет – не копай по Открытому листу. Вот все, что можно посоветовать в та-ком случае. Пункт 6.2 “Инструкции об оформлении научного отчета”, на который ссылаются оппоненты, вовсе не предполагает, что найденное архелогом и его отчет, о которм идет речь в пункте 6.1, это одно и тоже (Бернацки, Кленина, Розпендовски 2006, с.459). Здесь безус-ловно кроется заблуждение.

Более того, в Кодексе этики профессионального археолога, недавно принятом на за-седании ученого совета Института археологии НАН Украины, в разделе об отношении к ар-хеологическим источникам весьма уместно подчеркнуто, что “оригінали наукових звітів, де зафіксовано результати археологічних розкопок та розвідок, не можут зберігатися поза ме-жами державної установи”, а в разделе о публикации и использовании матералов раскопок уточняется, что право руководителя раскопок на публикацию матералов “...передбачає віль-ний доступ колег до звітів, а з дозволу автора і його матеріалів (выделено мной – С.С.)” (Археологія. – 2006. -- №4. – С.106). Не позволять другим пользоваться его отчетами (а нема-териалами) автору никто не рекомендует. “Секретить” же полевые отчеты стало некой не-официально признанной нормой, когда они, сданные в архивы (или того хуже – сданные и тут же забранные), годами не выдаются на руки пользователям, потому, что “так пожелали их авторы”. Между тем, эти работы включаются на правах рукописей в список трудов иссле-дователей, тех самых исследователей, которые пытаются затормозить работу других. Это не-здоровая конкуренция, атмосфера научного эгоизма и порождает подход шельмования, об-наруживаемый в указанной книге. Неясно, чем еще можно объяснить нежелание коллеги ви-дет ссылку на его работу, каковой является отчет. Казалось бы, напротив, это является лиш-ним признанием результатов его нелегкого труда, ценности достигнутого. Ан нет. Наперекор здравому смыслу “секретиться” абсолютно все и тем самым тормозятся иные исследования, развитие науки в целом. Не пора ли задуматься над порочностью подобной тактики и поло-жить ей конец? Обвинять же можно лишь тогда, когда материалы сознательно фальсифици-рованы или украдены, на них не сделаны ссылки, чужие наблюдения выданы за свои. Вот это действительно позор, недостойный ученого любого уровня.

Возвращаясь к злополучной цистерне, ставшей поводом околонаучного скандала, за-мечу, что я всегда делал ссылки на материалы, которые использовал. Это даже послужило для моих оппонетов еще одним нареканием: “половина текста – это цитаты других исследо-вателей из газетных заметок местного уровня” (с.15). Сноску плагиатом или фальсификацией не назовешь. Погрешности в отношении размеров цистерны, к слову, небольшие (6,1/5,9 х 5,4 х 6 против 5,5 х 5,5 х 6,3 м), объяснимы именно тем, что мне приходилось опираться на непроверенные материалы. К тому же в обмерах объекта, как все византийские сооружения строившегося на глаз и имеющего неправильные пропорции, всегда возникают разночтения. К примеру, отверстие над так называемым “подземным храмом” на главной продольной ули-це меряли не один раз и все исследователи давали близкие, но разные размеры (см.: Сорочан 2005, с.742). Глубину же водосборной цистерны одной цифрой вообще определить сложно, ибо верхние ряды кладки ее камней сохранились по разному. В действительности, она дости-гала не “примерно 6,00 м”, как указывают раскопщики, и не 6,3 м, как указал я по своим об-мерам, а больше. Да и мерить можно как по внешнему краю кладки сооружения, так и по внутреннему – цифры таким образом будут разнитца. Полезно было бы указать и те и другие, чего, к сожалению, не сделал ни я, ни авторы книги. Высота двух колонн вторичного исполь-зования, действительно взятых строителями из некоего большого ранневизантийского храма Херсона, мной была указана приблизительно в 5 м, поскольку с капителями и опорой свода она была явно выше 4 м. Но главным было прикинуть для сравнения общую вместимость со-оружения и тут полученная мной итоговая цифра в 180 куб. м. едва ли далеко ушла от реаль-ной, даже если учесть, что резервуар наполнялся водой примерно наполовину (с.219). Повто-ряю, цистерну и тем более ее матералы я не собирался “издавать”, меня памятник интересо-вал не сам по себе, а в контексте интерпретации раннесредневековых памятников всей аго-ры.

К слову, эти наблюденя не позволяют отнести его к “агротехническим сооружениям” (с.13) и считать находящейся во дворе просто квартального жилого дома (с.25). В заключе-нии к книге А.Б. Бернацки и Е.Ю. Кленина высказали мнение, что резервуар предназначался для снабжения питьевой водой жителей дома и для обеспечения технических нужд соседней квартальной бани (с.219), а еще до этого Ежи Розпендовски осторжно заметил, что “цистерна могла служить для водоснабжения не только одного квартала” (с.29). Последнее отчасти совпадает с моим выводом, но лишь отчасти, поскольку обычным городским домом и вооб-ще домом, такую постройку не назовешь, да и рядом с ней на агоре находились другие зда-ния, которые явно могли быть палатиями, особыми потестарными жилыми комплексами, требовавшими высоких параметров благосостояния, в том числе водоснабжения (подр. см.: Сорочан 2005, с. 901-906). По поводу одного из них, интерпретируемого мной как летопис-ные “палаты Анны”, оппонеты глухо отозвались лишь как о “дальнейших инсинуациях неко-торых исследователей” (с.15), хотя эти самые “инсинуации” хорошо ложаться в общую кар-тину агоры и позволяют представить ее в целом, чего нет в книге и даже не ставилось ее ав-торами в качестве задачи.

Это тем более странно на фоне наличия общего очерка административно-политической истории византийского Херсона IX-XI вв., написанного Н.А. Алексеенко, ко-торый составители посчитали необходимым включить в книгу о раскопках цистерны (с.17-21). Написанный вполне добротно, он проводит мысль о чиновниках фемного Херсона одно-временно как о муниципальных и имперских служащих (с.20), что входит в противоречие с имперским законодательством. Здесь опять проглядывает попытка вернуться к старой идее якобы “традиционного стремления Херсона к определенной самостоятельности в управлении городским хозяйством”, хотя никакие элементы местного городского управления (именно управления, а не “самоуправления”), включая куратора с имперским саном, на это не указы-вают (подр. см.: Сорочан 2005, с.582-677). Курии в ромейских городах уже давно не имели реальной власти, а признаки их самоупоравления юридически превратились в “призраки” после издания новеллы Льва VI Мудрого, окончательно заявившего, что “дела приняли иной вид и один только император обо всем заботиться и всем управляет” (Сборник 1951, с.143 - 144, №3 - 4; Лебедева 1981, с.111 - 113). С чем можно безоговорчно согласиться, так с это с выводом о том, что мы имеем дело с типичным провинциальным византийским городом, деятельность администрации которого находилась под постоянным контролем государст-венной власти (с.21). Этим все сказано. К недоразумениям можно отнести упоминание в очерке некоего русско-византийского договора 952 г. и “денежного выкуп за Херсон”, кото-рый якобы получил князь Владимир (с.19). На самом деле сам Владимир должен был вернуть взятый Корсунь в качестве выкупа за невесту царских кровей.

Впрочем, к раскопанному гидротехническому сооружению все это имеет весьма кос-венное отношение. В книге оно выпадает из комплекса окружающих памятников, по призна-нию самих же авторов, “абсолютно вырвано из исторического и архитектурного контекста” (с.16). Зато ее увязка с политическими событиями XI в. оказывается навязчиво, искусственно задана гипотезой о возможности использования резервуара в качестве подземной тюрьмы.
О том, что цистерна, отчасти вырубленная в скале, облицована каменной кладкой на известковом и гидравлическом растворах, видно даже на фотографиях. Так сделаны многие херсонесские цистерны, и рассматриваемая не исключение. Не вижу здесь предмета спора.

Датировка же гидротехнического сооружения мной была предложена предположи-тельно, поскольку, как заметили и авторы книги (с.24, 41, 219), большинство таких сооруже-ний, известные в Константинополе, относятся к ранневизантийскому времени и находились в эксплуатации много столетий. Результаты радиоуглеродных исследований, разумеется, важны. Я их не мог знать. Но даже они еще не решающее доказательство строительства цис-терны не ранее второй половины IX в. (с.219), поскольку такого рода исследования особой точностью не отличаются, да и, надо понимать, пробы были взяты из засыпи цистерны, то есть могуть свидетельствовать не о ее строительстве, а о времени, когда она, подобно боль-шому водосборному сооружению у Южных ворот Херсона, могла перестать действовать по своему назначению. Создание сооружения и его засыпь, разумеется, не одно и тоже. Даже если речь шла о о деревянных образцах строительных конструкций, балок (о чем авторы не сказали ни слова), понятно, что в объекте, использовавшемся веками, они должны были пе-риодически обновляться. Ни одна деревянная конструкция не продержиться с VII до XI вв., тем более во влажном помещении крытого бассейна. На наличие ремонтов указывает и мощ-ность не боящийся воды обмазки, не менее двух слоев.

О стратиграфии, равно как и о характере залегания культурных слоев и материале из засыпи, мне действительно ничего не было известно, но не по причине того, что меня это “абсолютно не интересовало”, а просто потому, что не могло быть известно. Секрет, как я уже сказал, держался в строжайшей тайне, равно как и опись монет из раскопок из цистерны. О монетах Василия II мне довелось узнать из все той же газетной статьи. Как можно понять из раздела книги, подготовленного Н.А. Алексеенко и посвященного анализу нумизматиче-ских материалов, последними по времени бытования из непотревоженных слоев засыпи бы-ли не наиболее многочисленные монеты Василия II, а три монеты Романа IV Диогена, то есть все-таки XI в.(с.85-94). Более того, обращение к опубликованным материалам стратиграфии показывает, что цистерна засыпалась не одномоментно, ее заполнение шло в несколько эта-пов, на протяжении большей части XI в. На это указывает многое, в частности, наличие в нижних слоях засыпи византийской белоглинянной поливной керамики, тогда как в верхней части заполнения присутствовали обломки уже поздневизантийской белоглияной расписной керамики и красногляняной поливной посуды, среди которой доминируют находки тарелок с орнаментом “сграфитто” (с.104). Кроме того, на самом дне цистерны, даже в отстойнике встречены фрагменты амфор кувшинов с плоскими ручками и амфор с дуговидными ручка-ми. Следует также обратить внимание, что черепица – керамиды и калиптеры с кровли свода (около 30% керамического материала) находилась преимущественно в самых нижних слоях, там же, где и каменный завал (с.96), а вот вымостки пола из бутового камня, “неплотно уло-женых скальных обломков” (слой 8, с.28), которую якобы сделали на дне цистерны после прекращения ее функционирования как водосборного сооружения, на стратиграфическом разрезе нет (рис.11). Виден лишь каменый завал от 0,7 до 1,4 м. Более того, нижние камни здесь носят железистые следы, указывающие на присутствие воды как и на стенах и на ко-лоннах на высоте около 0,4 м от пола (с.28).
Начаться этот процесс запустения и засыпи мог после 20-30-х гг. XI в., что увязывает-ся как с сочетанием датирующих групп керамики из раскопанного комплекса (с.107), так и со следами разрушений, проглядываемыми с этого времени по всему Херсону и вполне вероят-но связванных с последствиями мощного землетрясения. Видимо, авторы сами склонялись к подобному выводу, ибо в заключении отметили, что “цистерна прекратила функционировать по своему прямому назначению, вероятно, в связи событиями конца Х - начала XI в., кото-рые привели к частичному разрушению системы водоснабжения византийского Херсонеса” (с.219). Более того, они правильно заметили, что окончательная засыпь произошла в связи с разборкой и выравниванием территории квартала VII, датирующегося серединой IX - концом XI в, для его перепланировки” (с.220). Примечательно, формирование основной засыпи этого сооружения в конце XI-начале XII вв. точно совпадает не только с этим, но и с прекращением существования архитектурного комплекса фемного претория с гарнизонной трехапсидной церковью в цитадели, что может говорить о неких новых процессах в жизни города (Сорочан 2005, с.997-1006).

К слову, сама по себе правильная убежденность в датировки засыпи цистерны XI в. сыграла каверзную шутку с М. Новак, отнесшей почти все индивидуальные находки из засы-пи к этому столетию. Не сомнений, что они попадали туда уже из переотложенных засыпей, в которых мешанина была в порядке вещей. Поэтому если с датировкой обломков стеклян-ных браслетов XI-XII вв. еще можно согласиться, то гвоздь или астрагал при всем старании так точно датировать нельзя (с.144, №9; с.153, №136).

Каким бы бурным для херсонитов не оказалось XI столетие, действительно урожай-ное на перевороты, интриги, мятежи, сводить происхождение разнообразных граффити в нижней части цистерны к версии об использовании помещения подземного бассейна как места заключения все же можно только предположительно, относясь к этому как к недока-занной гипотезе. Мне уже пришлось комментирвать это ориганальное предположение, более смелое, нежели аргументированное (Сорочан 2005, с.906, прим.862). Между тем некоторым здесь видится наличие даже двух больших смен узников (“как сподвижники и соратники Ге-оргия Цулы, так другие городские аристократы, возглавивишие мятеж спустя пол века”) (с.89). Ответственность такого вывода зависит лишь от степени воображения отважившихся на него. Наложение на одни граффити других, более поздних, едва ли может свидетельство-вать о взаимной непрязни делавших их людей, как и о разделении на некие “морскую и “степную” группы, по предположению А. Бжустовской (с.55-84). Набор граффити весьма разнообразен, здесь есть как сравнительно сложные композиции с надписями церковного содержания, так и простейшие рисунки, но сам по себе набор сюжетов из изображений ко-рабликов или лошадей, всадников, собачек, птиц, крестов достаточно обычен: подобные ри-сунки можно увидет прочерченными на инкерманских скалах или выполненными в качестве меток на средневековой черепице Херсона. Говорить о том, что создававшие их люди пред-ставляли различные культуры и традиции, не приходится (с.220). Это представители про-винциальной ромейской культуры (ср.: Романчук, Быков 1981, с.143-146; Романчук 1997, с.281-287). В таком людном месте как агора, где некоторое время стояла не засыпанной раз-рушенная, заброшеная цистерна с ее идеально подходящими для граффити цемянковыми стенами, трудно было бы не ожидать увидеть процарапанных рисунков и надписей.

В любом случае крытый шестидольным камарным сводом резервуар явно создавался как гидротехническое сооружение, на что красноречиво указывают подведенные к нему лот-кообразные водоводы, которые использовались в несколько этапов. Между тем идея с цис-терной-тюрьмой становится настолько навязчивой, что проглядывает иногда между строк писавших. Так, наличие у дна цистерны значительного скопления створок раковин морских моллюсков вполне логично объяснить не рационом питания узников, а тем, что ее засыпали мусором, кухонными отбросами (с.28, 95). Подобная картина наблюдалась и в засыпи боль-шого общественного водохранилища у Южных ворот, да и нередка при раскопках забро-шенных рыбозасолочных цистерн города. Анализ остеологического материала, проделанный О.П. Журавлевым, показывает наличие в засыпи цистерны костей быков, овец, коз, свиней, лошадей, кулана, кабана, оленя, зайца, а также домашних собак и котов (последних соответ-ственно 8 и 2%), что, по мнению автора, является “характерной особенностью данного объ-екта”, ибо “вряд ли узников этой тюрьмы хорошо кормили” (с.171). По этой логике на со-всем уж мрачные мысли наводят кости двух-трех летнего ребенка и трех взрослых людей, обнаруженные в разных слоях все той же засыпи (с.217-218). Вот только возникает сакра-ментальный вопрос, каким образом всех этих собак и кошек узники готовили в своей под-земной тюрьме? Разве что с голодухи употребляли исключительно в сыром виде? Разумеет-ся, нет надобности в столь причудливых построениях, противоречащих известному “прин-ципу Оккама”: земля для засыпи бралась переотложенная, как это обычно прослеживается в Херсоне, она была насыщена фрагментами керамики, строительных деталей вторичного ис-пользования, обломками бытовых вещей, мусором, а едва ли не первым, что попадает в яму, какой стала выглядеть в XI в. заброшенная цистерна, являются трупы кошек и собак.

Особенно моих оппонентов удивило то, что я посчитал раскопанную цистерну уже давно открытой, поскольку в этом случае им отводилась роль доследователей. На мой взгляд, роль не менее почетная и важная, а можеть быть, и даже более важная, чем первооткрыва-тельство. Как мне представляется, приведенные соображения заслуживают права и внима-ния. К. Крузе, раскапывая крестовидный храм №27 посредине агоры, наткнулся на соседний с ним “грот”, служивший водохранилищем с подведенными к нему керамическими трубами (Тункина 2002, с.512). Видимо, состояние гидросооружения после его открытия было на-столько сносным, что в “Записке о восстановлении древних святых мест по горам Крым-ским” (1850 г.) архиепископ Иннокентий предлагал восстановить храм №27 и, в частности, “...возобновить древнюю, находящуюся при церкви, цистерну” (Тункина 2002, с.525). Согла-ситесь, едва ли что-либо другое могло столь напоминать нашу крытую, на камарном шести-дольном своде водосборную подземную цистерну рядом с храмом №27, как этот “грот”, от-крытый Крузе. Составленное в ноябре 1827 г. по поручению инженер-полковника Вербов-ского краткое описание бассейна с входами трех водоводов лишено плана (он пропал), но явно имеет отношение к агоре. Приведенные размеры действительно не совпадают с нашей цистерной. Похоже, их определили на глаз -- “один сажень в квадрате, почти столько углуб-ления”, тогда как размеры рукавов, которые сверху подводили воду, напротив, указны более точно, вплоть до футов и дюймов (Тункина 2002, с.510). Последнее говорит не о небрежно-сти в обмерах, проведенных военными инженерами, а о другом -- водосборную цистерну толком не раскапывали, что вполне обяснимо: по сравнению с храмом, она в то время пред-ставляла вторичный интерес. Этим же может объясняться и непотревоженная ниже слоев 1-2, то есть полутора метров глубины от дневной поверхности стратиграфия ее засыпи. Но да-же если это не та же самая цистерна, водосборный “грот” Крузе заслуживает внимания, и в таком предположении я не вижу никаких “инсинуаций” или “подтасовок фактов”.

В чем можно согласиться с коллегами, так это в том, что К.К. Косцюшко-Валюжинич, ведший раскопки агоры, на эту цистерну , видимо, не вышел. Она не могла не обратить его внимание, поскольку заведующий раскопками отметил 17 цистерн на площади вокруг стро-ившегося Владимирского собора, но счел необходимым конкретно упомянуть лишь об одной из них, по сути дела, глубоком дренажном колодце (Производство 1893, с.4-5). Хочу лишь подчеркнуть, что исследователь все же копал плантажным способом именно к востоку от со-бора, но “узкой полосой, от тротуара храма до временного музея”, поскольку остальное было застроено временными сараями впереди храма и сваленным в громадном количестве камнем (Производство 1893, с.3).

Памятники агоры в значительно части погибли или остались неисследованными. Все, чем мы располагаем из чертежей того времени, XIX в., это известные планы архитекторов Медведева и Вяткина. О высоких достоинствах последнего писали и мои придирчивые кол-леги (“уровень точности ...чертежа превзошел все наши ожидания”) (с.13). Следовательно, остается возможность работать только с тем, что есть. Все остальное относится к области пустых сетований.
Новые сцепления имеющихся фактов, новые вопросы, которые им можно задать, все же таят надежду на возможность продвинутся вперед в поиске истины. Иметь свои взгдяды, догадки – это вопрос жизни, это для ученого sine qua non, да и не раз случалось, когда отвер-гаемое вначале, признавали в итоге. Каждый исследователь вправе отстаивать свою точку зрения, свои интерпретации источников, исторические реконструкции, как и каждый возра-жать, предлагать свои аргументы, указывать на несообразности. Важно, когда это делается в духе корректного сотрудничества, научной полемики. Если же она переходит на уровень шельмования, наука заканчивается, а это общий ущерб для всех нас.

Литература
Бернацки А.Б., Кленина Е.Ю., Розпендовски Е. К вопросу о сохранении архитектурно-археологических объектов в Херсонесе Таврическом и этике в археологии // Археологічні дослідження в Україні в 2004-2005 рр. – Київ; Запоріжжя, 2006. – Вип.8.
Лебедева Г.Е. К проблеме городского самоуправления в Византии VIII - IX вв. // Средневековый город. -- Саратов, 1981. - Вып.6.
Производство археологических раскопок. I. В Таврической губении. 1) В Херсонесе // ОАК за 1891 г. – СПб., 1893.
Романчук А.И. Херсон XIV в.: каким могли видеть свой город Херсониты // Античный мир. Византия. К 70-летию проф. В.И. Кадеева. – Харьков, 1997.
Романчук А. И., Быков М. Я. Рисунки средневековых кораблей из крепости Каламита // ВВ. – 1981. – Т. 42. – С. 143-146.
Сборник документов по социально-экономической истории Византии. – М., 1951
Сорочан С.Б. Византийский Херсон (вторая половина VI - первая половина Х вв.). Очерки истории и культуры. – Харьков, 2005. - Ч.1-2.
Сорочан С.Б., Крупа Т.Н. К проблеме сохранения архитектурно-археологических объ-ектов в Херсонесе и о соблюдении реставрационной этики в археологии // Археологічні до-слідження і Україні 2003 - 2004 рр. – Запоріжжя, 2005. – Вип.7.
Тункина И.В. Русская наука о классических древностях юга России (XVIII - середина XIX в.). – СПб., 2002.